Ткач
Шрифт:
От нее не ускользнул лукавый огонек в его глазах.
Ахмья рассмеялась и толкнула его локтем в плечо.
— Так это ты был нарушителем спокойствия!
— Я не создавал проблем. Я создавал волнение и веселье, — он постучал себя по груди. — Туннель Лунного Заката был бы скучным без меня.
Она срезала еще один цветок и протянула его Рекошу.
— Неудивительно, что Уркот — голос разума. Он просто пытается оградить всех от твоего веселья.
Рекош взял цветок свободной
— Уркот не свободен от вины. Никто из нас не свободен, — он склонил голову набок, рассматривая цветок. — Может быть, Телок. Птенцом он был очень тихим. Почти… робким какое-то время, хотя он всегда яростно боролся за нас.
— Он все такой же тихий и все такой же свирепый.
— Очень.
— Почему он держится на таком расстоянии от всех?
— Телок… несет глубокую боль в своих сердцах, которая давит на него тяжелее любого камня. Я думаю, он верит, что должен наблюдать, должен защищать, чтобы ему не пришлось снова сталкиваться с этой болью. Но нести эту ношу в одиночку может быть довольно тяжело.
Сердце Ахмьи наполнилось печалью. Она видела, на что пошел Телок, чтобы защитить их всех. Возможно, большую часть времени он не был внешне дружелюбен, но он принял Ахмью и других людей в свое племя. Под грубой внешностью Телока скрывался врикс, который глубоко заботился о своей семье, с готовностью подвергал себя опасности, чтобы обеспечить их безопасность, который мог смеяться и находить радость среди своих соплеменников… но он так редко терял бдительность.
Она срезала еще один цветок и протянула его Рекошу.
— Я надеюсь, что теперь, когда мы все поселились в Калдараке, он сможет обрести покой. Что он позволит себе расслабиться и поймет, что ему не обязательно делать все это в одиночку. Что он никогда не один.
— Я думаю, в глубине души он знает, но ему потребуется время, чтобы обрести этот покой, — он покрутил цветок за стебель. — Ты сказала, что собирала корни и семена лотосов. Для чего ты их использовала?
— Еда. Мы приносили домой собранный урожай и готовили блюдо под названием «ренкон но кинпира» с корнями лотоса, — Ахмья улыбнулась ему, хотя и немного печально. — В последний раз, — когда мне было восемь, перед смертью моей мамы.
Рекош издал низкий, печальный жужжащий звук, когда повернулся к ней всем телом. Он провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, прежде чем заправить волосы за ухо. Пальцы задержались там, лаская круглую раковину.
— У нас с тобой останется много воспоминаний, кир’ани ви’кейши. Я буду собирать с тобой растения, готовить с тобой, ухаживать за цветами с тобой. Я научу тебя ткать и шить, если ты захочешь научиться этому. Все, что ты будешь делать, я сделаю вместе с тобой.
Грудь Ахмьи сдавило от мощной волны эмоций, глаза защипало от слез. Хотя ее отец
Рекош предлагал дружеские отношения и близость, о которых она только могла мечтать. Предлагал разделить не только моменты страсти и жара, но и моменты тишины. Обыденные моменты. И дорожить ими всеми в равной степени, осознавая, насколько ценен каждый из них.
Она поймала его руку и прижалась щекой к ладони, уткнувшись в нее носом, не отрывая от него взгляда.
— Я бы тоже сделала все это рядом с тобой, Рекош. Мы вместе построим дом.
Издав тихую трель, он наклонился и коснулся ртом ее волос, прежде чем глубоко вздохнуть. Одна из его передних ног обвилась вокруг нее под водой.
Оторвавшись от нее, Рекош предложил собрать несколько корней. Она была полностью готова погрузиться под воду и нащупать их, но Рекошу даже не нужно было наклоняться — он использовал передние ноги, чтобы выкопать несколько кореньев и ловко передать их ожидающим рукам.
Как только они разложили цветы и корни на берегу, Рекош вытащил Ахмью из пруда, прежде чем вылезти самому. Вода струилась по ее телу, и она снова окунула ноги, чтобы смыть грязь, прилипшую к пальцам ног.
— Не могу дождаться, когда привезу их обратно в Калдарак и посажу, — сказала она, отжимая кончики волос.
Мозолистые руки легли ей на плечи, и Ахмья улыбнулась, прислонившись спиной к горячему твердому телу Рекоша позади нее.
Рекош замурлыкал, низкий рокот прошел сквозь нее, дразня кожу и стимулируя соски, когда он провел ладонями по ее рукам и приблизил рот к ее уху.
— И я не могу дождаться, когда смогу поглубже зарыть свой стебель в мой маленький цветок.
У Ахмьи перехватило дыхание.
Руки Рекоша крепко сжали ее запястья, и он резко развернул ее лицом к себе, подняв ее руки вверх. Его нижние руки действовали быстро, с привычной легкостью обвязывая шелковую нить вокруг ее запястий, завязывая веревку достаточно туго, чтобы удержать ее от побега, но не настолько, чтобы перекрыть кровообращение.
Желание разгорелось внутри нее, когда он обернул шелк вокруг ее предплечий.
— Что ты делаешь?
Его алые глаза впились в нее.
— Не думай, что я забыл, как ты дразнила меня, моя порочная самка.
— Нет, — ответила она с дрожащим вздохом.
Веревка продолжала опускаться, обвивая ее грудь и плечи.
— Тогда ты знаешь, что я делаю.
Ахмья ощущала каждое прикосновение его пальцев к коже, и когда она стояла там, обнаженная, с поднятыми руками и выгнутой спиной, ее киска набухла от возбуждения.
Когда его пальцы обвязали шелк вокруг ее грудей, он ущипнул один из напряженных сосков, вызвав у нее резкий вздох.