Титан
Шрифт:
Лоре никогда раньше не приходилось сталкиваться с подобной философией, но она вынуждена была признать, что в жизни эта философия работала: это был самый эротичный день в ее жизни. Ник был великолепным любовником, но даже он не мог сравниться с Эль Торо. Хуан заставил ее переживать почти мистические ощущения. Она открыла для себя невиданные глубины наслаждения, экстаза, на который раньше считала себя неспособной. Когда пробило пять часов вечера и она покинула его квартиру, то едва стояла на ногах от усталости,
Провожая ее, он надел брюки, но так и остался без рубашки. Он помог надеть ей ее соболью шубу и тихо спросил по-английски:
— Ты получила удовольствие, не правда ли?
Она повернулась и поцеловала его.
— Ты не только подтвердил свою репутацию, но даже превзошел ее, — ответила она.
— Спасибо. Я счастлив, когда доставляю людям радость. А моя паэла? Тебе понравилась?
Лора улыбнулась:
— Пальчики оближешь!
— Ты придешь еще? Скоро?
Она задумалась.
— Тебе было слишком хорошо, чтобы не хотеть повторения.
— Да, я приду, — прошептала она.
— Завтра.
«О Боже!» — подумала она.
— Да, завтра.
Он улыбнулся и поцеловал ее.
— Отлично, — сказал он по-французски. — До завтра, дорогая.
Ник заехал за Дианой в отель, и они вместе на его «роллсе» отправились в Гринвич-виллидж.
— Что-то случилось? — спросила она, заметив, что он мрачен.
— Скажи, у Лоры были в Париже еще любовники, кроме генерала фон Штольца?
— Тебе нужно, чтобы я была вежливой и солгала, или ты хочешь знать правду?
— Я хочу знать правду.
— Разумеется, у нее были и другие любовники. Правда, не одновременно с немчиком. По крайней мере, я о таких не слышала. Полагаю, что она была очень осторожна, если и изменяла немчику. Но я совершенно точно знаю, что до него у нее были мужчины. Почему ты об этом спрашиваешь?
Некоторое время он не отвечал, потом сказал:
— Потому что сегодня она мне солгала.
— О!
— Она сказала, что ездила за покупками. Но ее машина все время оставалась в гараже. Она пользовалась такси. Ни одна женщина не возьмет такси для того, чтобы поехать за покупками, если у нее есть машина и личный шофер в распоряжении. Я прав?
— Абсолютно.
— Тогда возникает вопрос: куда она ездила на такси?
— Какие-нибудь догадки?
— Нет, но я твердо решил до этого докопаться.
Он больше не касался этой темы, но Диана знала, что он серьезно рассержен.
Они приехали на Барроу-стрит, которая выглядела больше похожей на улицу 1850 года, чем на улицу середины XX столетия. Они поднялись по продавленной лестнице на четвертый этаж.
— Слава Богу, что я бросила курить, — произнесла Диана, тяжело дыша.
— Файна просто влюбилась в бедность. Главным образом потому,
Когда они наконец достигли последней лестничной площадки, где было темно, несмотря на окно, Ник нажал кнопку звонка у двери.
— Представь себе, каково это — тащить сумки с продуктами на такую высоту, — шепнул он Диане на ухо. — Файна говорит, что, по крайней мере, здесь чисто. И нет тараканов.
— Рада это слышать. Особенно перед едой.
— Извини, — засмеялся Ник.
Он снова позвонил.
— В четырех кварталах отсюда живет мой второй сын Эдвард. Он пишет величайшую американскую книгу. По крайней мере, так говорит. Его работа длится уже почти пять лет, но пока что я не видел ни одной главы, не то что всей книги. Но я ему ничего не говорю. У меня было слишком много проблем со старшим сыном Чарльзом, и с тех пор я решил по возможности не вмешиваться в личные дела своих детей.
— А тебя не беспокоит, что Файна стала актрисой?
— Абсолютно не волнует. Она пошла в мать. Я очень доволен ею. Я считаю, что у нее талант и большое будущее.
Наконец Файна открыла им дверь. На ней был белый передник, а под ним шотландская шерстяная юбка и синяя кофточка. Она улыбнулась Диане:
— Добро пожаловать в самую фешенебельную во всем Нью-Йорке квартиру. Привет, пап.
Она поцеловала отца, и они втроем прошли в гостиную с застекленной крышей.
— Ваша уха пахнет просто восхитительно! — воскликнула Диана, осматривая квартиру, которая напоминала ей мансарды-мастерские художников, которые ей часто приходилось видеть в Париже. Ник помог ей снять соболью шубу. Файна положила ее прямо на кровать.
— Да. А запьем мы все просто сказочным вином! — сообщила она, исчезая на минуту в спальне и крича оттуда: — Белое! «Шатонеф-дю-Пап»!
— О, я люблю это вино, — сказала Диана, взяв со стола фотографию в рамке, на которой был запечатлен мужчина в профиль с сигарой. Это был классический студийный голливудский портрет. А темные волосы мужчины были уложены в прическу, модную в начале двадцатых.
— Слушай, Ник, как тебя отлично сфотографировали, — восхитилась она. — Кто снимал?
— Это не я. Это Род Норман.
Она едва не выронила портрет.
— О Боже… — прошептала она, ставя фотографию обратно на стол.
И снова ее переполнило чувство вины. Эта очаровательная, талантливая и красивая девушка, которая теперь принимает ее у себя в квартире… Она даже не знает, что Диана в ответе за смерть ее отца. Господи, да как же она могла совершить такое?!
И тогда ей вспомнились цинизм Кемаля, собственная ненависть, наемные убийцы… Она вспомнила, как это совершила. Двадцать восемь лет назад это казалось легким, простым и безопасным.