Тишина
Шрифт:
— Скажи мне, у него были светлые волосы и голубые глаза? — когда я писала свой вопрос у меня тряслись руки, отчего слова выходили совсем корявыми.
— Да, — Эрик поднял на меня глаза, и вдруг они поползли на лоб, расширяясь, — ты его знаешь! Это про тебя!
— Я что, похожа на принцессу? — я попыталась изобразить ехидную ухмылку, но у меня ничего не получилось, из головы не шел вопрос о том, откуда Герман знал, что я «пою» по ночам.
— Ты его знаешь! Скажи, что с ним стало?
Я пожала плечами
— Его привезли домой?
Я кивнула.
— Он умер?
Я
— Как он мог от тебя уйти?
— Принцесса оказалась мерзкой жабой, просто неспособной петь, — теперь ухмылка была настоящая, а когда я писала, то так со злостью давила на ручку, что в одном месте прорвала бумагу.
Желания продолжать разговор не было, и я принялась собираться. Эрик последовал моему примеру. Большее в этот день мы не обмолвились ни словом. Мы опять шли до изнеможения. Палатку поставили только когда уже стало светать. Засыпая я услышала, как он сказал:
— Это здорово, когда тебя кто-то любит. Меня любит Катя, а я люблю её. Я знаю, что ничего не могу ей дать, у неё это пройдёт… со временем. Она найдёт того человека, который будет её любить, с которым у неё будут малыши. Знаешь, любовь — это желание, чтобы любимый человек был счастлив пусть даже без тебя. Может всё дело в этом. Возможно, он тоже так решил.
Утром я проснулась первой. Честно говоря, сон мой был нервный и дёрганый, мне снился Герман, рассказ Эрика, неизвестные повстанцы, я несколько раз просыпалась, дрожа от страха, но что точно мне снилось, я не могла сказать. Так что в очередной раз, вскочив в холодном поту, я решила больше не ложиться, какой смысл истязать себя коли сон не идёт?
Встав, я приготовила завтрак, нажарив картошки. От вкусного запаха у меня подвело живот. Как давно я не ела такой простой, домашней пищи. У меня в очередной раз всплыло в памяти наше село. Вспомнилось, как вкусно жарила картошку мама, а Филька бегала и таскала из сковородки полусырые куски. Мама ругалась, как-бы в шутку, несерьёзно, папа смеялся, что у Федьки в животе картошка вырастет, а я путалась под ногами у мамы, думая, что помогаю, на самом деле мешая. Потом пришло на ум, как я сама этой весной готовила сие не хитрое блюдо, кажется это было так давно, что прошло полжизни. Герман тогда вернулся усталый и долго возмущался начальником фермы, из-за того, что тот чего-то не делал в мастерской, потому трактор постоянно ломался. А я сидела, ела картошку, слушала недовольное бурчание Германа и мне казалось, что вот оно, счастье.
Мысли опять переметнулись на обдумывания вопроса: «Почему он ушел?». Нет, всё-таки не было в этом никаких высоких мотивов. Просто ему не по душе была такая жизнь, я часто чувствовала, как он злился, если я к нему прикасалась. Он не смог жить с ненавистным человеком вот и вся недолга. Я подумала и написала записку Эрику.
— Не ищи в людях высоких помыслов. Герман изначально не хотел связывать со мной свою судьбу. А ты дурак! Счастливым можно быть только с человеком которого любишь и если он рядом, то все проблемы мира — ерунда. Рекомендую, когда в твоей голове появится хоть какие-то зачатки мозгов вернуться к Кате. Я знаю,
Эрик встал, когда я уже доела свою порцию картошки. Всунув ему в руки тарелку с едой и записку, я ушла недалеко от палатки, чтобы не заблудиться, мне не хотелось говорить и обсуждать всё, что мы с ним думаем.
19
Следующие дни мы шли молча, разговаривая только по необходимости. После той беседы каждый чувствовал себя обиженным на весь мир за то, что никто не понимал его чаяний и чувств.
На четвёртый день, после разговора, мы вышли на кромку леса, у которой словно из-под земли вырастали каменные здания. Город я видела лишь несколько раз в детстве, когда тётя возила меня к врачам, но все те воспоминания были смазаны горем от потери родителей.
Сейчас я была поражена его обликом. Конечно, я была не в этом городе, а они все были разные. Этот напоминал скопище бетонных коробок. Одни коробки были предназначены для жилья работников, другие для обработки продуктов. Здания были безликие и, казались, почти одинаковыми. День близился к вечеру, но на улицах не было людей. Это производило гнетущее впечатление. Город занимался переработкой продуктов питания, консервируя их или готовя к длительному хранению. Не в каждой области Общества были фермерские сёла. Наша специализировалась на выращивании и производстве пищи, поэтому сёла в основном были только такие, да ещё несколько егерских и лесозаготовительных. А города были сплошь перерабатывающими.
Эрик уверенно направился в центр. Надо было работать, чтобы нам выделили продовольственную пайку. Если экономить, то скоро можно будет двигаться дальше, пополнив запасы еды.
В центре все здания были производственными, выбрав наобум одно из них, мы подошли к проходной. Вокруг, здание было обнесено высоким бетонным забором, с несколькими воротами, у одних мы обнаружили калитку. Решительно войдя, Эрик направился к охраннику, скучающему в будке:
— Мы хотели бы получить работу на фабрике, куда нам обратиться?
Охранник поднялся, но разглядев кто пожаловал и услышав вопрос смерил нас взглядом, сменил его со скучающего на презрительный и бросил:
— После двери, направо, там кабинет с надписью: «Комиссия по кадрам», — потеряв к нам интерес, он плюхнулся на своё место и задумчиво принялся изучать монитор.
В комиссии по кадрам нас встретила женщина, такая же безликая как всё здесь. Я готова была поклясться, что если я встречу её на улице, то ни за что не узнаю. Она без интереса оглядела нас и спросила:
— Что вам угодно?
— Мы бы хотели, устроится разнорабочими.
— Вы откуда? Кто вы?
— Мы из егерского села, — юноша махнул куда-то в сторону окраин города, — я Эрик, а это моя сестра Ася.
— У вас документы есть?
Эрик протянул женщине наши документы. Она засунула их в сканер с отсутствующим видом, как будто мечтала сейчас же отсюда сбежать, но не знала где дверь и поэтому на автомате делает то, что привыкла. Я даже обернулась за спину, чтобы проверить, не исчез ли портун. Нет, он был на месте.