Тинга

Скрипник Владимир

– Ты всего лишь посланец! Ноль! Сам по себе ничего не стоишь, а пытаешься учить других, - давил я.

– Ноль, говоришь? Сейчас ноль тебе кое-что покажет. Смотри!
– И он широко раскинул руки.

"Сработало!
– обрадовался я.
– Сейчас начнет пугать пугливых и изумлять изумленных. Простоват небесный дух, простоват", - с удовлетворением отметил я.

Льноволосый глубоко вздохнул и, выпучив глаза, стал стремительно расширяться, превращаясь в огромный кожаный мешок, из которого нелепо торчали белые руки да покрасневшая от натуги рыжая мочалка ангельской головы. Колобок! "Доигрался", - понял я. Колобок тужился, превращаясь в черный

блестящий шар, забавно раскачивающийся из стороны в сторону. "Легче воздуха, - определил я.
– Сейчас взлетит!" Но шар не взлетел. Льноволосый как всегда чуть-чуть не рассчитал. Он забыл о сквозняке. Ползучий ветерок мягко ткнулся носом в тугое брюхо новоявленного Кио и, наминая ему бока, потащил к выходу. Ангел понял ошибку и, изловчившись, оттолкнулся от пола, ударился о потолок и, резко развернувшись, поскакал по залу, хохоча и распадаясь на множество мелких блестящих черных шариков.

– Проиграл, - визжало ангельское множество, все более дробясь и расползаясь.
– Мокрому месту, глине!
– заливалось смехом оно.

Я с изумлением наблюдал за стремительным размножением лягушачьей популяции небожителя. "Однако, - с невольным уважением подумал я о слуге системы, - в чем, в чем, а в умении подурить они мастаки!" Популяция пузырилась, раздувалась, росла, как на дрожжах, заполняя помещение визжащей пеной. "Что с ним?
– недоумевал я.
– Плодоношение? Особая форма юмора? Радость?" Как бы там ни было, парень явно метал икру. Все более и более дробясь, превращался в туман, черную завесу, облако мрачного вида, висящее в углу. Еще миг - и мелкий теплый дождик, шурша, пролился в зал. Даже сверкнула небольшая молния. "Только не потоп!
– испугался я.
– Хватит одного с избытком!" Но дождь благополучно кончился, а на полу образовалась огромная голубая лужа. Око государево!

"Мелиоратор драный!
– негодовал я.
– Поливал бы степь, все толку было бы больше!" Но лужа, волнуясь мелкой рябью, собралась с силами, выгнулась гигантским блюдом, качнулась, приподнимая острые края, и... с чмоком оторвалась от пола. Повисела, и, ходя ходуном, всплыла на уровень моих глаз. Я видел внутри нее искрящиеся огоньки, бегущие голубые звездочки. "Собирает молнию, - насторожился я.
– Сейчас саданет". Но лужа, исходя из собственных представлений, вытянулась, пошла переливами, повернулась и превратилась в огромный голубой глаз, висящий посреди помещения. Око! Но только не государево. Глаз немигающе вглядывался в меня. Микроскоп. "Хоть бы подмигнул!
– с тоской подумал я.
– Как надоела эта небесная серьезность! Везде ее переизбыток. Никакой игры. Только пугать".

Глаз действительно мигнул и, неожиданно выпустив еще одну трескучую молнию, урча, слился в невесть откуда взявшийся мрачный объем Льноволосого. Как в унитаз.

– Браво!
– похлопал я в ладоши.
– Это все твои метаморфозы или только излюбленные?

– Ты - вошь!
– вздрогнул объем, вновь принимая эффектную позу призрака.

– Мне об этом уже говорили, - нагло глядя в налившиеся мрачной синевой глаза, парировал я.

– Кто?

– Он!
– и я ткнул пальцем в небо.

Ангел вытаращился на меня.

– Ты встречался с ним?

– Каждый день, - гордо выпрямило спину мое достоинство.

Он был ошарашен. И здесь я не врал. Если я был частью Бога, его божественного вселенского тела, то любые мои действия были непрерывной встречей с ним. И когда я решал вопросы жизни и смерти в пользу жизни, то решал их в пользу этого вселенского тела и, следовательно,

в этот момент был Богом. Я еще раз небрежно ткнул пальцем в небо.

– Он сказал, что мы очень похожи.

Это было слишком. Ангел даже перестал светиться. Лампочка сдохла. "Так тебе и надо, скотина!
– возликовало что-то во мне, наверное, блефовавший непокорный дух.
– Трясись и жди вмешательства высших сил, клоун, пока не полетят твои райские предохранители. А вмешательство придет совсем с другой стороны: сбоку, сзади, из-за угла, из тины, из глины, из навозной кучи, из хлама, из легкого пара души, которой без любви - все пополам.

Темнота передо мной дернулась, пробежала легкой волной и стала похожа на стиральную доску.

– Прочь!
– грубо рявкнуло из этой рифленой стенки, и доска разгладилась. Гудвин испарился. Цирковой волшебник из Изумрудного города изволил стать ничем. "Прочь так прочь", - не заставил я себя долго ждать. Предполагаемое избиение младенцев не состоялось, никто никого не зашиб, и я, вежливо поклонившись гулкой пустоте, поспешил прочь. Как мне и предписывалось.

"А шарик-то оказался с дырочкой, - весело подумал я.
– Чуть прижали - и пшик". За мной, не скрываясь, скользили две легкие бесполые тени. "Без теней нельзя, - трезво решил я.
– Тело должно отбрасывать тень, лучше несколько. Слава Богу, я непрозрачен для света, как некоторые". "Все мы тени чего-то, довольно резонно возразило мое мыслящее Я.
– Только одни прозрачные, а другие нет".

Огрев между ушей ленивого жеребца, я отправился восвояси.

Бабушка Ойяяк дошивала большой кожаный мешок. Я критически осмотрел его толстые щеки.

– Воду не пропустит?

– Ни капли, Мэн!
– заверила старушка.

– Надо проверить. Садись на лошадку и дуй к реке!
– приказал я высунувшемуся слуге.
– Привезешь полный мешок воды.
– Я не хотел, чтобы меня видела охрана с этими слоновьими ушами в руках.

Через полчаса слуга вернулся. Мешок недовольно скрипел, но не тек.

– Очень хорошо, - похвалил я.
– Поставь у столба. В полночь я проведу обряд.

– Кто-то умер?
– испугалась бабушка Ой.

– Умрут.
– И я показал на две фигуры, притаившиеся у коновязи.

Бабуля хмыкнула:

– Они и так полумертвые от страха. Кто же посмеет следить за перевозчиком мертвых? Только тот, кому жизнь надоела.

Фигуры испуганно отодвинулись в степь. "Двигайтесь, двигайтесь! усмехнулся я.
– Скоро вы так задвигаетесь, что никакой Сын Луны не остановит".

В полночь, когда полное око Луны повисло над спящей землей, я вылил воду в длинное неглубокое корыто, из которого поили овец, развернул деревянную кишку одним концом к Луне, а другим ко входу в жилье и оглянулся. Мир сиял, как новорожденный. Свет, растопив до дна жемчужное сало ночи, открыл взору пульсирующую пустоту. Гордость пространства! Небо раздвинулось, и далеко стало видно то, что обычно скрывалось, - дали. В ливнях и потоках серебряных рек легко кружились и танцевали легкомысленные мотыльки. Пространство играло, свет парил, звезды текли по скользкому небосводу, превращаясь в холодные капли, оставляющие красные борозды на сияющем лике мира. Борозды боли. Ночные потоки беды. Путеводные нити людей. Но человек спал. И только очумевшая стража, как припаянная, одиноко торчала посреди круглого, седого от света выгона. "Через час начну", - решил я и ушел облачаться. Вода в корыте успокоилась, и, когда я вышел, передо мной, покрытая лаком, ослепительно сияла гладкая лунная дорожка. Каток!