Тимур. Тамерлан
Шрифт:
Старик замахал руками:
— Что ты, хазрет, они жили в моём доме... но в городе начались беспорядки...
Тимур нетерпеливо дёрнул щекой:
— Это я знаю.
— Взбунтовались сербедары. Они ограбили городскую казну, все богатые лавки, забрали печать...
— И это я знаю, старик, говори сразу о том, почему моя жена и мои дети прибыли ко мне искусанными!
— Я расскажу, расскажу. В городе стало опасно находиться. Они убивали даже мулл. Они отбирали всё, что можно было отобрать...
Эмир снова
— Ко мне в дом явились люди.
— Сербедары?
— В Самарканде все вдруг сделались сербедарами.
— Как они узнали, что моя семья находится у тебя? Хотя что тут спрашивать, шпионы Маулана Задэ знают все. Он ещё тогда, в первый раз, догадывался, где прячутся мои родственники.
Тунг-багатур кивнул:
— В дом твоей сестры они не приходили. Они знали, что твоей жены там нет.
— И что же сделали эти люди?
— Они привезли две больших арбы и велели твоим детям и твоей жене лечь на дно.
Тимур не смог скрыть удивления:
— Лечь на дно арбы?
— Да, хазрет. Потом они велели вынести из хлева, где стоял скот, всю солому и, прости, хазрет, велели накрыть ею тех, кто лежал. Я спросил, зачем они это делают, в ответ они велели лечь на дно и мне. Они были непочтительны. Я сказал им, кто перед ними, но они велели мне молчать.
Эмир усмехнулся:
— Они правильно сделали.
Тунг-багатур, пытаясь понять, что имеет в виду его господин, наклонил голову набок.
— Важно не то, что они вели себя непочтительно, важно то, что они вели себя разумно.
— Объясни, хазрет, мои старые мозги не в силах постичь твои мысли.
— Вывезти всех вас под гнилой соломой — это был, видимо, единственный путь спасти вас.
Старик молчал, он никак не мог расстаться с убеждением, что навязанное ему сербедарами путешествие было формой особо изощрённого унижения.
— Остаётся только установить, кто именно из сербедарских вождей решил оказать мне такую щедрую услугу.
— Они задушили людей, которых ты послал для спасения своей семьи.
— Правильно. Я бы и сам так сделал, будь я на их месте. Надо было чем-то подогреть ненависть к эмирам, бросившим город в трудный час.
Тимур ненадолго задумался, перебирая пальцами одной руки гранатовые чётки, лежавшие на синем шёлке его халата. Другой рукой он сделал знак, и из-за расшитой занавеси появился слуга. Тимур велел ему увести мальчиков:
— Они будут жить в саду, в алебастровом павильоне.
Потом эмир повернулся к сыновьям:
— Завтра мы поедем с вами на охоту.
Вслед за мальчиками ушёл и старик Тунг-багатур. Настало время выслушать Байсункара. В «грязевой» битве друг детства эмира получил почти такие же раны, что и сам Тимур, только в левую руку и ногу. Это, конечно, ещё больше сроднило их. Правда, теперь, когда Байсункар стал не способен к воинскому ремеслу, хазрет решил использовать
— Как он себя ведёт? — спросил Тимур у вошедшего визиря.
Речь шла о появившемся неделю назад в Кеше подозрительном купце. Он сразу же стал добиваться свидания с эмиром, всячески намекая, что принёс известие чрезвычайной важности и мог бы принести огромную пользу Тимуру и всему его роду. После допроса с пристрастием, который учинил ему Байсункар, выяснилось, что прибыл этот фальшивый купец не откуда-нибудь, а из Хуталляна, прямиком от эмира Кейхосроу. Всегда, в любую минуту готовый к любым поворотам в своей судьбе и судьбах окружающих, Тимур тем не менее удивился. Есть о чём задуматься, когда к тебе посылает тайного посланца злейший враг твоего ближайшего друга. Самое плохое было в том, что посланец именно тайный. Открытое посольство можно было бы без зазрения совести повернуть от ворот Кеша обратно в Хуталлян и, известив Хуссейна, почивать на лаврах хранителя искренней дружбы.
Секретность посланца могла скрывать за собой очень многое. Тимур хорошо помнил кокандского вестника, явившегося в их с Хуссейном лагерь перед битвой с Ильяс-Ходжой. Допускал эмир даже ту возможность, что этот ряженый подослан самим названым братом. Слишком холодно расстались они, слишком многое легло между ними. Хуссейн вполне мог проникнуться желанием проверить — не слишком ли многое?!
Впрочем, названый брат никогда не отличался тягой к интригам, и его трудно было представить замышляющим какую-нибудь умственную каверзу. Жадность, лихость и заносчивость — вот основные краски, в которых рисовался его образ.
Но, с другой стороны, ему могли подбросить лукавую мысль о том, что неплохо бы распознать, разведать планы скрывшегося в Кеше брата. О том, что при Хуссейне есть лукавые и умные советчики, Тимур знал очень хорошо. Достаточно было вспомнить о Масуд-беке. Этот юноша забирается мыслью далеко в будущее и готов на многое сейчас, чтобы в этом будущем обеспечить себе достойное существование.
Тимур тряхнул головой, как бы стараясь избавиться от паутины мыслей.
— Так как он себя ведёт?
— Стоит на своём. Утверждает, что прибыл от властителя Хуталляна, клянётся местом в раю, что это так, и желает говорить с тобой, хазрет.
— Он не пытался бежать?
Байсункар покачал головой, улыбаясь:
— Нет. У него нет возможности попытаться. Но если ты скажешь, легко сделать так, чтобы у него появилась такая возможность.
Чётки Тимура соскользнули сначала с руки, потом с гладкой ткани халата на пол, и Байсункар быстро наклонился и поднял их.
— Пусть придёт.