Тимошкина марсельеза
Шрифт:
Люди на лекцию пришли разные. Кого только тут не было: матросы, солдаты, большинство было в шинелях, и штатских немало — рабочие, студенты, барышни. Пришли и такие, которые хотели сбить оратора.
— Знаем ваши большевистские лозунги!!! — кричали с галёрки. — Народу хлеб нужен, а не разговорчики!
В перекрещённой на груди пулемётной ленте, с гранатой на поясе какой-то матрос, видно из анархистов, орал во всю глотку:
— Всем свобода, всем без исключения!
Не дожидаясь, когда утихнет зал,
Лекция называлась: «Коммуна грядущих дней».
— Прошлый раз, — спокойно сказал Анатолий Васильевич, — я вам рассказывал о самом раннем коммунизме на земле: о первобытном обществе. — Он задержал свой взгляд на горластом матросе, который ещё что-то кричал и бил себя в грудь маузером. — Потом я рассказывал вам про средневековье, — продолжал Луначарский. — А сегодня мы вспомним Парижскую коммуну!
Шум стал стихать.
— Чего он там говорит?
— Не мешай оратору! Давай продолжай лекцию!
В зале захлопали. Кто-то крикнул: «Ура!»
— Я продолжаю, — сказал Луначарский. — «Шапки долой!» — так начинается одна из книг, которая рассказывает о подвиге коммунаров.
Стояла уже полная тишина. И горластый матрос, сдёрнув бескозырку, прислонился к стене и слушал со вниманием.
— Мы сделаем Россию грамотной. Мы построим сотни, тысячи школ, — говорил Луначарский. — Это будет прекрасно. Мы построим коммуну, которая переживёт века.
Луначарский переждал аплодисменты.
— Слыхал? — Матрос с маузером подтолкнул взъерошенного студента. Но тот даже не оглянулся.
— Браво! Браво! — кричал студент.
— Построим! — поддерживали его.
— Парижская коммуна для нас жестокий, но мудрый урок. Мы теперь не отдадим то, что нами завоёвано. — Анатолий Васильевич вынул из жилетного кармана маленький листок и прочёл его по-французски. — Это «Карманьола», товарищи! Её пели коммунары. Я перевёл эту песню на русский язык. — Анатолий Васильевич поднёс листок к близоруким глазам. — Слушайте!
— Просим, просим! Читай! — опять зашумели в зале.
Дело пойдёт, пойдёт, пойдёт. Всех буржуев — на фонари! Станцуем «Карманьолу», Пусть гремит гром борьбы! —читал Луначарский.
Пусть гремит гром борьбы! —повторяли за ним слова песни.
Зал уже пел.
Улыбаясь, Анатолий Васильевич дирижировал многоголосым хором:
Пусть гремит гром борьбы! Гром борьбы…— За победу!!! Ура!
Народного комиссара после
— Анатолий Васильевич устал, и совсем это, товарищи, ни к чему.
— Спасибо, — благодарил его потом Анатолий Васильевич. — Один раз меня качали. Я потом лежал целый день — так было плохо с сердцем.
Репкин провожал Анатолия Васильевича до его дома. Всю дорогу они разговаривали. Репкин расспрашивал Луначарского про Францию, и тот с увлечением рассказывал про Париж.
— Мы, когда в кругосветке были, заходили в Марсель. Тоже красивый город, — сказал Репкин.
— А вы знаете, что в честь этого города получила своё название «Марсельеза»?
Сдвинув на затылок шляпу, Анатолий Васильевич вполголоса напел знакомый мотив.
— Её написал Руже де Лиль, и, извольте знать, ещё в тысяча семьсот девяносто втором году!
— Сто двадцать пять лет тому назад? — удивился Репкин. — А я-то думал, что её у нас сложили. Песня революции.
— А вот это совершенно верно! — подтвердил Луначарский. — Песня революции!..
Кот в сапогах
— Мальчишка не приходил? Меня не спрашивал? — допытывался Репкин у Дуняши, которая ему открыла дверь. — С попугаем мальчишка?..
— Свят, свят… — перекрестилась тётя Дуня. — Ещё чего выдумал: с попугаем… У нас у самих беда… А твоего мальчишки не было…
Поглядев на замёрзшего и усталого Репкина, тётя Дуня усадила его за стол. На столе рядом с цветастой чашкой стояло блюдечко с сухой малиной.
— Видишь, чай пью. Выпей и ты.
Репкин не отказался. За чаем они разговорились. Оказалось, что Репкин и тётя Дуня земляки, оба орловские, только он из Выселок, а она из Покрова.
— Меня к вам в Выселки-то сватали, а батюшка меня не отдал. Только этому делу годов уж пятьдесят будет…
Тётя Дуня, Евдокия Фроловна, дула на блюдечко с чаем и угощала Репкина. Земляк ей был по душе, и она ему рассказала про беду в доме профессора.
— Наша барыня-то, Ольга Лексеевна, в Париж уехала. Видишь, до чего дожили! Отца кинула, дочку бросила. А чемоданы взяла. А по мне хошь царь, хошь не царь — моей совести не убавится. — И тётя Дуня, перевернув чашку вверх донышком, продолжала: — В Париж её понесло, а ежели революция на Париж перекинется?
— Очень может быть, — согласился с нею Репкин.
Тётя Дуня посмотрела на него с большим сомнением.
— Ну да! Говорят, и вас-то, большевиков, сковырнут! А царя опять посадют. Я только так рассуждаю — какой дурак теперь заместо царя сядет? Ты как думаешь?