Тимошкина марсельеза
Шрифт:
Тимошке песня была незнакома, но он сразу понял мотив и подтягивал всё увереннее:
Вперёд! Вперёд! Вперёд!Командир, оглянувшись, только махнул рукой. Ну, что с ним поделаешь, вот с таким черноглазым!
А Тимошка, размахивая руками, пел звонче всех.
Когда песня кончилась, командир его похвалил:
— Молодец! Знаешь «Марсельезу».
— Чего? — не понял Тимофей.
— «Марсельезу» хорошо поёшь!
Вместе
— Ты зачем здесь?
— Может, воевать поедешь? — спросил Гришка и стал уговаривать: — Беги, Тимофей, домой, быстрей беги, а то мать ночевать не пустит!
— Пустит, — заступился за Тимошку Василий Васильевич. — Не пугай! Зачем пугать?
Василий Васильевич положил руку Тимошке на плечо. Скупая ласка, а Тимошке хорошо. И он доверчиво поглядел на хозяина.
— Ничего, — сказал Василий Васильевич. — Ты теперь в доме за мужика остаёшься. Подсобляй Пелагее Егоровне. А я вернусь — со мной на завод пойдёшь. Пойдёшь?
— Пойду, — ответил Тимофей.
Тяжёлая рука ещё лежала на его плече. И Тимошка прижался к Василию Васильевичу.
Рабочие долго стояли перед вокзалом. Мёрзли, курили. Вдруг Василий Васильевич спохватился:
— Как это я забыл? Вот, Тимофей, передай! — Он достал из кармана конверт. — Получку забыл отдать. Бумаги много, купить нечего, но всё равно им пригодится. Гляди не потеряй.
— Не потеряю!.. — Тимошка расстегнул свой жаржакет и спрятал конверт за пазуху.
Гордый таким важным поручением, Тимошка уже не отходил от Василия Васильевича ни на шаг, пока не подали воинский эшелон.
Перед тем как подняться по доскам в теплушку, Гриша снова пошутил:
— Ты, Тимофей, скажи своему попугаю Ахиллу, чтобы он не забижал Фроськиного Барсика, а то из-за сибирского кота ваша с Фроськой любовь будет нарушена. Понял?
На шутку Тимошка не обиделся.
— Возвращайся скорее! — кричал он Грише, но тот уже его не слышал.
Поезд, лязгнув буферами, тронулся. И только тогда, когда затих в далёкой темноте его шум, Тимошка побежал обратно.
Пелагея Егоровна не спала.
Они ещё долго сидели с Тимошкой за пустым столом. Тимошке очень хотелось спать, а Пелагея Егоровна в который раз всё спрашивала:
— Ну, расскажи, как же они поехали?..
«Кто желает вытащить счастье?!»
Весточки от Василия Васильевича и Гришки не было.
Пелагея Егоровна, встречая заводских, спрашивала:
— Может, есть какой слух?
— Если по газетам судить, — объясняли ей, — то хорошего мало. Только ты, Пелагея Егоровна, крепись.
Как ни крепилась Пелагея
Тимошка понимал, что он стал в тягость, и Пелагея Егоровна не останавливала его, когда он уходил из дому.
Тимошка сначала ходил просто так по улицам, слушал митинги.
Однажды Тимошка зашёл погреться в трактир. Спустившись по ступеням, он сел за стол, за который всегда садился дед. Тимошка стал ждать, когда знакомый половой принесёт ему чайник. Но половой с подносом всё пробегал мимо. Потом подошёл и, замахнувшись полотенцем, закричал:
— Ишь, басурман, расселся… Пошёл вон!
Возвратиться домой Тимошка норовил к вечеру, когда Пелагея Егоровна с Фроськой уже поужинают, но случалось, что в непогоду приходил и раньше.
— Может, есть хочешь? — спрашивала его Пелагея Егоровна, разогревая пустые щи.
— Я сегодня в трактире кашу ел…
— Ну, слава богу, сытый пришёл, — радовалась Пелагея Егоровна, а Тимошка каши и в глаза не видал.
— Какая была каша? — спрашивала Фроська.
— Из белой крупы, — врал Тимошка.
— Неужто рисовая? — удивлялась Пелагея Егоровна.
Тимошке было досадно, что она старается ему верить. Он отводил глаза, а когда Пелагея Егоровна торопливо снимала с огня чугунок со щами.
Фроська, та иногда сомневалась:
— Что ты какой счастливый: всё кашу ешь? А у нас ни хлеба, ни картошки — ничего не было.
Однажды, подойдя к калитке, Тимошка услышал разговор.
— В такое-то время — лишний рот, — жаловалась соседке Пелагея Егоровна. — Была бы я здоровьем крепкая, а то мочи никакой не стало: ноги пухнут, сердце другой раз зайдётся — не вздохну.
— Я бы на твоём месте, Егоровна, — отвечала соседка, — ни в жизнь бы на себя такого хомута не надела. Был бы крещёный!
С того дня Тимошка снова стал ходить по дворам. Ходил, пел песни, предлагал вытащить оставшиеся билетики со счастьем:
— Кто желает вытащить счастье?!
— Вот что, парень! — сказала Пелагея Егоровна. — Мне перед людьми стыдно, что ты по дворам ходишь, и Василий Васильевич наказывал, чтобы этого не было, а что делать — не придумаю.
— Я же вашего не ем, — тихо сказал Тимошка.
Пелагея Егоровна заплакала. Весь вечер она перебирала добро в сундуке, что-то откладывала, смотрела на свет, штопала. Фроська, выпросив у матери лоскутков, мастерила себе куклу.
— Я назову её Юлия! Она будет барыня, — приговаривала Фроська, вдевая нитку в игольное ушко. — Юбка у неё шёлковая, а на шляпе будут… Дай пёрышко, — попросила она у Тимошки.
И тот великодушно отдал ей два пера, которые ещё хранили попугаичью красоту. Кот Барсик, мурлыкая, смотрел на Фроськино рукоделие и, щуря зелёные глаза, выпускал из мягких лап острые коготки.