Тимошкина марсельеза
Шрифт:
— Вот и ты на нашей стороне, а то — большевики да большевики! — улыбнулся Василий Васильевич и сказал, уходя на завод: — Нынче нас не ждите, до утра не вернёмся.
Становилось всё голоднее и холоднее. Тимошка обёртывал ноги газетой, чтобы они не так мёрзли. К удивлению Пелагеи Егоровны, у Фроськи из полусапожек тоже стали торчать обрывки газет.
— Ой, Фроська, мартышка ты у нас! — смеялся Гриша над сестрой и подзадоривал Тимошку: — Ты её кувыркаться научи. Она сможет!
Фроська не обижалась. У них с Тимошкой были
— Про что тут? — спросил он.
— Тут всё просто, — сказала Фрося. — Минус — чёрточка: отнимаем. Крестик — прибавляем. Понял?
Тимошка слушал как заворожённый.
— Две точечки — делим, — объясняла Фроська и, начертив крестик косо, терпеливо растолковывала ему про умножение.
— Зачем же это? — не соглашался Тимошка. — Зачем умножение, когда есть прибавление? Прибавь пять раз, всё равно получится двадцать пять.
Но Фроська, изображая учительницу, настаивала на своём:
— Это четвёртое правило.
Они забирались с задачником за печь — там было иногда тепло. Надев на переносицу старые отцовские очки, Фроська, становилась неумолимой.
— Множь! Множь! — повторяла она.
И Тимошка, начертив косой крест, творил с цифрами чудеса.
— Сто на десять — тысяча! Вот бы набрать тысячу! — мечтал Тимошка. — Мы бы на эту тысячу купили билеты на поезд и на пароход. И айда! На море теперь тепло, там яблок, арбузов сколько хочешь… Фроська не верила:
— Арбузов? Теперь хлеба нет. Война.
Да, теперь война. Это знал и Тимошка. Теперь даже Василий Васильевич ходит на завод с винтовкой. «Мало ли какое дело, — говорит он. — Может, прямо с завода придётся на фронт идти».
Рабочий полк
Рано утром, собираясь на работу, Василий Васильевич сказал жене:
— Не хотел я тебя, Поля, вчера на ночь тревожить, а ты нас с Гришей собери.
— Куда?..
— На фронт, — ответил Василий Васильевич.
— Гришу-то зачем? — побледнела Пелагея Егоровна.
Василий Васильевич, обняв её, промолчал, а она его больше не стала расспрашивать. Когда Гриша с отцом ушли на завод, она долго сидела у остывшего самовара и в который раз перемывала и перетирала чашки. Потом достала чистое бельё и стала пришивать к рубахам пуговки, больно исколов пальцы.
— Куда я напёрсток подевала? — спрашивала она себя, утирая слёзы.
Фроська тоже притихла: сходила за водой, подмела в доме и убежала на улицу. Только когда увидела отца и брата, прибежала обратно.
— Гришка и папаня идут! — крикнула она с порога.
Пелагея Егоровна поднялась и, оглядев всех троих, спросила:
— Обедать будем?
Стуча ложками, Фрося
— Ты, Поля, подавайся в деревню к старикам. Там прокормишься, а станет полегче, вернёшься домой, — советовал Василий Васильевич жене.
— С мальчишкой-то что делать? — спросила Пелагея Егоровна. — С двумя-то как доберусь?
— Мальчишку, конечно, надо бы к делу приставить, всю-то жизнь не прокувыркается! Да когда теперь? Вот вернусь…
Тимошки дома не было, он прибежал уже тогда, когда отец и сын стояли перед Пелагеей Егоровной совсем собранные.
— Провожать не ходи, — приказывал Василий Васильевич жене. — Не совладаешь с собой, заплачешь…
Василий Васильевич то надевал, то снимал шапку.
— Присядем, — сказала Пелагея Егоровна.
Все сели.
— А ты чего? И ты садись, — сказал Гриша Тимошке.
Первой поднялась Пелагея Егоровна.
— Не на гулянку собрались, — сказала она. — Ты, Вася, не серчай, я вас благословлю, — Пелагея Егоровна перекрестила сына и, не сдерживая слёз, крепко обняла мужа.
— Ну что ты, что ты, — повторял Василий Васильевич. — Не все… и живые ворочаются!..
Василий Васильевич поцеловал жену и дочь и сказал Тимошке:
— Ты тут, артист, не озоруй. Слушайся Пелагею Егоровну.
Тимошка вместе с другими мальчишками провожал рабочий полк, который построился перед заводом.
Василий Васильевич стоял в строю рядом с сыном. Он стоял задумавшись, опустив винтовку к ноге, и слушал речь, которую говорил командир в офицерской шинели, без погон. Потом по команде «смирно» все вскинули ружья на плечо — и пошли.
Тимошке с забора было хорошо видно, как ряд за рядом шли молодые и бородатые, кто в шинели, а кто в пальто, которые раньше надевали только по праздникам, и в куртках, в каких ходили на работу. В сапогах и штиблетах — кто в чём. А в одном ряду Тимошка приметил женщину. Она тоже шла с винтовкой, а на голове у неё была красная косынка. Когда миновал последний ряд, мальчишки спрыгнули с забора и побежали за рабочими. Уже на повороте улицы мальчишеский строй шагал в ногу с полком:
— Раз-два, раз-два!
— По домам, сыны пролетариев! — крикнул командир.
Но мальчишки продолжали шагать.
— Я кому говорю? По домам!
Мальчишки не дрогнули.
— Теперь не отстанут, — сказал кто-то в заднем ряду и затянул песню:
Отречёмся от старого мира! Отряхнём его прах с наших ног! Нам не надо златого кумира, Ненавистен нам царский чертог!.. Вставай, поднимайся, рабочий народ! Вставай на борьбу, люд голодный…