Тимкины крылья
Шрифт:
— Что? — закричала она. — Чего? Ах ты господи, царица небесная!
Она испуганно опустила трубку на аппарат и заметалась по комнате.
Через минуту я остался в доме наедине с письменным столом, а Параня Цитрамоновна в хорошем темпе нажимала по дороге в Сопушки.
Глава девятая. Откуда на земле подлость
В пустой Серкизовой квартире поскрипывали оконные рамы да пузырями надувались тюлевые гардины. Чужие вещи молча обступили меня и ждали, что я стану делать.
Я шагнул к письменному столу. Сердце ошалело колотилось около горла и отдавало ударами в спину.
Ключ в среднем ящике повернулся легко. Я осторожно потянул ящик на себя и не поверил собственным глазам. Поверх кучи в беспорядке накиданных бумаг, записных книжек, почтовых открыток и тупых карандашей лежал портрет дяди Жориного отца. Это был тот самый портрет, что висел в комнате у дяди Жоры. Деревянная рамка, трещина в уголке стекла, по три кубика в петлицах военного с чапаевскими усами.
Дрожащими пальцами я взял портрет и прижал его к груди. Я не мог допустить, чтобы портрет Горбовского лежал в столе у этого человека.
И в тот же момент сзади стукнула дверь.
Я оглянулся. На пороге с перчатками в руке стоял подполковник Серкиз. Его выпуклые глаза буравили меня недоуменным взглядом.
Портрет выпал у меня из рук, ударился об пол, и усатое лицо покрылось сетью серебряных трещин.
— Это еще… что такое? — раздельно проговорил подполковник, и синие губы, дергаясь, поползли у него к правой скуле.
Прижимая руки к груди, я попятился от стола. У меня, как всегда при встречах с Серкизом, отнялся язык и пропал голос.
— Мы… уборку, — пролепетал я, с ужасом чувствуя, что говорю совсем не то.
Действительно, какой мог быть разговор об уборке, когда в письменном столе торчал выдвинутый ящик, а на полу валялся портрет в деревянной рамке? И почему вообще уборка? Почему вдруг я убираю квартиру подполковника Серкиза?
— Уборку… мы, — шепотом повторил я, цепенея от стыда и страха.
Брезгливо дергая ртом, подполковник взмахнул рукой, и кожаные перчатки хлестнули меня по лицу.
— Мерзавец! — выдавил подполковник. — Ворюга!
У меня горело лицо и тряслись ноги. Я прижался спиной к стене и ждал нового удара перчатками.
— Ворюга! — грохотал подполковник, хлопая ящиками стола и что-то кидая.
Щелкали дверцы, звенел в серванте хрусталь, стучали по крашеным половицам ботинки.
— Мерзавец! Подлец! — ухало у меня в голове.
И неожиданно до меня со всей ясностью дошло, что вор — это я. Это я — мерзавец и ворюга. А он, подполковник Серкиз, — очень милый, честный и раззамечательный дяденька. Он ничего не украл и вообще не имеет никакого отношения к дяди Жориному отцу. Он не брал даже фотографии в деревянной рамке. Это она сама каким-то неизвестным образом очутилась тут. А он, подполковник Серкиз, распревосходный дядя.
Не в силах оторвать
— Я у вас ничего не взял. А вы сами… вор.
Наверно, последнее слово я произнес слишком тихо. Он не расслышал и раздраженно спросил:
— Что?
— Вор вы, — сказал я тверже и посмотрел на подполковника.
Он сидел в кресле у письменного стола и непонимающе хлопал глазами.
— Вор! — отчаянно закричал я, смелея от его растерянности. — И еще хуже, чем вор! Человека в гестапо пытали, а вы в это время его бумаги прикарманили. Мне дядя Жора все рассказал. Все! Вор вы! Вор! Вор!
Меня трясло в горячем ознобе, и какой-то дикой лихорадке. И я кричал и ничего не боялся. Я орал во все горло, чтобы в распахнутые окна люди услышали, кто он такой, этот подполковник Серкиз.
Он смотрел на меня остановившимися глазами и молчал. Мне показалось даже, что лицо его как-то сразу осунулось. И уже не осталось в нем ничего страшного. А были лишь усталые глаза и совсем стариковские морщины на лбу, впалых щеках и шее.
— Сядь и замолчи, — приказал он.
Расстегнув крючки на тесном вороте кителя, он указал мне глазами на стул.
Я сел. Меня все еще трясло. Правое колено дергалось так, что каблук отстукивал по полу дробь. Я его изо всех сил прижимал к полу, но он все равно отстукивал.
— Так что же тебе рассказал Переверзев? — спросил подполковник.
— Все, — буркнул я.
— Что? Я слушаю.
Он смотрел на меня внимательно и спокойно. Он смотрел на меня даже слишком спокойно. У него была выдержка. И я понял, что все пропало. Я проговорился, и теперь он эти бумаги ни за что в жизни не отдаст. Сожжет их в печке, и иди что-нибудь докажи. Попробуй докажи, что это он приходил тогда в квартиру дяди Жориного отца, что он вообще знал про эти чертежи. Никому теперь ничего не донижешь.
— Так я слушаю тебя, — повторил подполковник и, дернув рукой, чтобы выскочили из-под рукава кителя часы, посмотрел, сколько времени.
Я уперся взглядом в угол, где отстал от стены плинтус, и рассказывал. Я рассказал подполковнику обо всем, кроме дерматиновой папки, спрятанной под почтовым камнем на мысе Доброй Надежда. Ему совсем не нужно было знать про эту папку. Серкиз сидел сгорбившись и не спускал с меня рачьих глаз.
— А фамилию его отца ты знаешь? — спросил он.
— Знаю, — сказал я. — Горбовский.
— Горбовский, — задумчиво повторил подполковник. — Горбовский… А сын носил фамилию Переверзев. Вот как иногда поворачивается жизнь. Да.
Подполковник встал и прошелся из угла в угол по комнате. Взяв портрет с растрескавшимся стеклом, проговорил:
— Георгий Георгиевич Горбовский…
Я с удивлением смотрел на Серкиза. Это уже был не тот начальник штаба, перед которым трепетал весь остров. Передо мной стоял обыкновенный старикашка с мешками под глазами, с жилистой шеей и густо растущими из ушей волосами.