Тихая гавань

Спаркс Николас

Они ведь были счастливы. Вместе ходили развлекаться. В первые месяцы брака, вспомнил Кевин, они с Эрин по выходным смотрели дома, выставленные на продажу. Она очень хотела купить дом, а Кевин слушал, как она говорила с риэлторами, — ее голос звучал в пустых домах как музыка. Она любила не спеша ходить по комнатам, и Кевин видел, что она обдумывает, как расставить мебель. Когда они нашли этот дом в Дорчестере, у Эрин даже глаза заблестели. В ту ночь, лежа в кровати, она пальцем рисовала у него на груди маленькие круги, умоляя внести задаток, и он, помнится, думал, что выполнит пожелания Эрин, потому что любит ее.

Кроме детей. Она хотела детей, большую семью и в

первый год брака трещала об этом не переставая. Кевин делал вид, что не слышит, избегая признаваться, что не хочет видеть жену толстой, отечной, что беременные безобразны, что не желает слышать нытье о том, как она устала или как опухли ноги. Вернувшись с работы, он не хотел слышать плач и вопли младенца, видеть разбросанные по дому игрушки. Он не хотел, чтобы жена стала непривлекательной, с увядшим лицом, не хотел вечных вопросов, очень ли она толстая. Он женился на Эрин, потому что ему нужна жена, а не какая-то мать. Но она то и дело заводила об этом речь, надоедала день за днем, пока он не дал ей наконец оплеуху, велев замолчать. После этого Эрин больше никогда не заговаривала об этом. Теперь Кевину казалось — может, действительно стоило дать ей то, что она хотела. Она бы не ушла, будь у них ребенок, просто физически никуда бы не делась. Вот почему она не убежит снова.

Они заведут ребенка, решил Кевин, будут втроем жить в Дорчестере, а он вернется на работу и снова станет детективом. По вечерам он будет приходить домой к своей красавице жене, и люди, увидев их в бакалее, залюбуются и скажут: вот настоящая американская семья.

Он думал, стала ли она снова блондинкой. Надеялся, что ее волосы длинные и светлые и их можно пропускать сквозь пальцы. Ей нравилось, когда он так делал. Она шептала ему слова, которые он любил слышать, заводила его. Но все это было притворством, если она собиралась уйти от него и не вернуться. Она лгала ему, постоянно лгала. Неделями. Месяцами. Она обманывала. Украв документы у Фелдманов, купив себе сотовый, выкрадывая деньги из его бумажника. Планировала и замышляла, а он ничего не подозревал, а теперь другой мужчина делит с ней ложе, пропускает пальцы через ее волосы, слушает ее стоны, нежится в ее объятиях. Кевин закусил губу и ощутил вкус крови, ненавидя Эрин, желая топтать ее ногами, швырнуть вниз с лестницы. Он снова выпил водки, чтобы избавиться от металлического привкуса во рту.

Она одурачила его, потому что была красивой. Все в ней было красиво — грудь, губы, крутой изгиб пониже поясницы. Разглядев ее у казино в Атлантик-сити, Кевин невольно подумал, что еще не видел такой красавицы. Четыре года брака ничего не изменили. Эрин знала, что он хочет ее, и пользовалась этим. Сексуально одевалась. Укладывала волосы. Носила кружевное белье. Он ослабил бдительность, поверив в ее любовь.

Но она не любила и даже не думала о нем. Ее не заботили расколотые вазоны и разбитый фарфоровый сервиз, не волновало, что его отстранили от работы, не интересовало, что все эти месяцы он засыпает в слезах. Ей не было дела, что у него вся жизнь разваливается. Ей было важно то, что она хочет. Она всегда была эгоистичной и смеялась над ним. Смеется уже несколько месяцев, думая только о себе. Он любил и ненавидел Эрин, не в силах в этом разобраться. Глаза застилали слезы, и Кевин заморгал, прогоняя их.

Делавэр. Мэриленд. Пригород Вашингтона. Виргиния. Часы терялись в бесконечной ночи. Ливень перешел в дождь, но потом тучи понемногу рассеялись. На рассвете Кевин остановился неподалеку от Ричмонда и заказал завтрак — два яйца, четыре куска бекона и пшеничный тост. Он выпил три чашки кофе. Вскоре он снова давил на педаль газа,

вернувшись на шоссе, соединяющее штаты. В Северную Каролину Кевин въехал под ясным небом. К ветровому стеклу прилипли раздавленные жуки, спина болела. Он вынужден был надеть темные очки, чтобы не щуриться от солнца. Небритые щеки и усы начали чесаться.

Я еду, Эрин, думал он. Я скоро буду.

33

Кэти, вконец измучившись, полночи металась в постели, вспоминая ужасные вещи, которые наговорила Алексу. Она не могла понять, что на нее нашло. Да, она расстроилась из-за Фелдманов, но готова была поклясться жизнью, что совершенно не помнила, из-за чего началась ссора. Вернее, помнила, но это же не имело смысла! Кэти знала, что Алекс не давил на нее и не принуждал делать то, к чему она не готова. Она знала, что он ничем не напоминает Кевина, но у нее вырвалось: «И что ты сделаешь? Ударишь меня? Давай, бей!»

Почему она это сказала?

Кэти задремала уже в третьем часу утра, когда дождь и ветер начали стихать. К рассвету небо очистилось. С деревьев полились птичьи трели. Выйдя на террасу, Кэти оглядывала последствия грозы: усеявшие щебенку сломанные ветки, ковер из сосновых шишек по всему двору и подъездной дорожке. Воздух уже казался тяжелым и влажным. Днем будет сущее пекло, наверное рекорд с начала лета. У Кэти мелькнула мысль напомнить Алексу не оставлять детей слишком долго на солнце, и тут она спохватилась, что он может и не захотеть больше ее видеть. Вероятно, он до сих пор сердит на нее.

И не просто «вероятно», поправила себя Кэти, Алекс наверняка оскорблен и обижен. Вчера он даже не разрешил детям с ней попрощаться.

Она присела на ступеньки и посмотрела на соседний коттедж, соображая, встала Джо или нет. Стучаться к чужому человеку слишком рано. Кэти не знала, что скажет и будет ли результат. Она не станет пересказывать ссору с Алексом — эту сцену Кэти вообще предпочла бы стереть из памяти, но Джо может подсказать, откуда взялась изматывающая тревога, от которой Кэти не могла избавиться. Даже после ухода Алекса напряжение не отпускало, а ночью, впервые за много недель, она легла спать с включенным светом.

Интуиция подсказывала — что-то неладно, но Кэти не понимала, откуда эта тяжесть на душе. Мысли упорно возвращались к Фелдманам, к похоронам, к неизбежным изменениям в их доме. А если кто-нибудь спохватится, что документы покойной дочери исчезли? И от этой мысли Кэти холодела…

— Все будет нормально, — услышала она. Резко обернувшись, Кэти увидела Джо, остановившуюся в двух шагах, в потемневшей от пота футболке, кроссовках и с раскрасневшимися щеками.

— Откуда ты взялась?

— Вышла на пробежку, — сказала Джо. — Пыталась перемочь жару, но не получилось. Так душно, что нечем дышать. Побоялась умереть от инфаркта… Слушай, на тебе лица нет. Что это ты такая мрачная? — Она вопросительно показала на ступеньки, и Кэти подвинулась. Джо села рядом.

— Мы с Алексом вчера поссорились.

— И?

— Я наговорила ему ужасных вещей.

— Ты извинилась?

— Нет, — ответила Кэти. — Я не успела, он ушел. Должна была, но не извинилась. А теперь…

— Что? Слишком поздно? — Джо чуть сжала колено Кэти: — Правильно поступить никогда не поздно. Поезжай и поговори с ним.

Кэти колебалась. На ее лице отразилась тревога.

— А вдруг он меня не простит?

— Тогда он не тот, кем ты его считала.

Кэти уткнулась подбородком в колени. Джо оттянула мокрую футболку от тела, пытаясь освежиться, прежде чем бежать дальше.