Тигриные игры
Шрифт:
Кажется. Хотя внутри, в глубине, где, как он думал, никто не мог это почувствовать, Грэм жалел гораздо больше, чем подозревал.
По крайней мере, когда-то так было.
Что с ним случилось?
Необходимость протянуть руку и коснуться резкой линии его губ, притянуть их к себе, походила на голод, который она не могла отодвинуть в сторону. Необходимость отогнать безумную ярость в его глазах уничтожила ее.
— Жалость, Кэт? — усмехнулся он, поправляя простыню на ее обнаженном теле. — Эта жалость, которую я чувствую, ко мне? Для меня? — демоническое веселье мелькнуло в его
Нет, они не нуждались в жалости, но и не ее она чувствовала. Это не было сострадание или сочувствие. Кэт не была уверена, что это было, но было больно видеть душевную ярость, бушующую в его глазах.
Откуда это взялось? Даже в лабораториях он не был так глубоко укоренен в сущности того, кем и чем стал.
— Ты не хочешь знать, что позволило монстру освободиться, котенок, — прорычал зверь. — Но ты узнаешь цену, которую твои враги заплатят за то, что причинили тебе вред.
В его груди грохотало дикое рычание, когда он зарычал.
— И я надеюсь, что ты можешь игнорировать то, что не хочешь слышать, потому что я хочу слышать их гребаные крики, — он ударил себя в грудь одной рукой. — И боже, я был создан с достаточным количеством яиц, чтобы они кричали громко и долго.
Конечно, у него их достаточно.
Он — Грэм. Гидеон. Ги. Все части Породы, которые она обожала каждой клеточкой своего существа. Но Кэт никогда не чувствовала силы и решительности внутри него. Это была чистая беспощадность, о которой она не подозревала.
Повернувшись, он затопал — Грэм топал? — обратно к двери спальни и захлопнул ее за собой.
Грэм топал? О, боже, это не хорошо…
Интересно, что будет, когда он вернется? Как только он услышит крики, прольет их кровь и лишит их жизни?
Куда тогда денется безумие? На чем он сосредоточится, когда всех убьет?
Она не могла допустить, чтобы это произошло, не здесь, не из-за нее и не так.
РэймондуМартинесу нужно ответить за свои преступления, а не так легко избежать их. И Бюро нужно было знать о существовании шакалов. Грэму нужно позволить Джонасу позаботиться об этом, установить связь с Бюро, которая защитит его, если возникнут подозрения, кого он обнаружил.
Проклятье. Когда этот чертов наркотик ослабнет, чтобы она могла двигаться?
Чтобы могла остановить его. Потому что чертовски уверенна, что Грэм не послушает ее вообще.
***
Черт ее побери.
Черт бы ее побрал.
Эти ублюдки собирались изнасиловать ее в ее постели, пока она была парализована этим сумасшедшим наркотиком Совета, и она не хотела слышать их крики?
Ну, он хотел.
Хотел, чтобы они кричали до тех пор, пока их голоса не охрипли, пока они не были на грани от гребаной боли, обезумив от этого. Они были чертовыми шакалами, они действительно могли оправдать свои пытки.
РэймондМартинес будет долго кричать, он уверен. Этот ублюдок хочет жить. Он хочет жить долго. Достаточно долго, чтобы потратить этот гребаный ящик с деньгами и золотом, которые неудачники Совета дали ему в качестве оплаты за Кэт. И он знал. Этот сукин сын знал, что его дочь живет в Кэт. Дух Клэр Мартинес все еще был
Вернувшись в гостиную, он присел рядом с двумя шакалами.
Сволочи.
Он заклеил им рты, чтобы они не кричали и не отвлекали его, прежде чем он был готов с ними справиться.
Черт ее побери. Черт бы побрал эту женщину…
Он оторвал скотч от их губ, улыбаясь их хрюканью от дискомфорта.
В конце концов, даже шакалы были слабенькими кисками.
— Думаете, это неприятно? — пробормотал Грэм. — Неприятно — это первая вивисекция, а ты не можешь кричать. Чувствуешь, как их пальцы прощупывают твои органы и внутренности, и молишься о смерти, обмочившись.
Тихие крики. Тихие молитвы.
Шакалы смотрели на него с холодной, твердой целью, наблюдая, ожидая, ища слабость.
Грэм медленно улыбнулся, удовлетворение урчало в его груди от мерцания беспокойства в бледно-желтом взгляде того, что крупнее.
— Ты знаешь, кто я, не так ли? — прошептал он. — Они все еще называют меня монстром?
— Они будут рады, что ты все еще жив, — прошептал шакал, едва способный говорить. — Как и твоя пара.
Монстр, чудовище без пощады, сострадания или какого-либо подобия тепла, прыгнуло дальше в его чувства; звук, который покинул его горло, был демоническим.
— У меня нет пары, — прорычал он. — У меня есть только обязанность защищать мой прайд, шакал. Моя единственная цель. Моя единственная причина существования. — Потому что без него пара будет страдать.
И в некотором смысле это было правдой. Когда монстр был свободен, все узы, всякая привязанность, все уважение были уничтожены. Только одна цель наполняла его. Защищать пару мог только Грэм.
И он был убедителен. Он чувствовал это.
— Я заставлял сильнейших койотов Совета обмочится всего за десять минут, — заметил он тогда. — Как долго вы продержитесь, прежде чем запах вашей мочи оскорбит мои чувства?
Он даст им хотя бы пятнадцать минут. Эти двое выглядели довольно сильными. И шакалов пытали с детства, их обучение — царство террора, призванное обеспечить выживание только самых жестоких. До того, как им исполнится десять лет, выживет только один из помета. Единственный, достаточно сильный, чтобы наблюдать, как другие голодают, чтобы он мог есть. Тот, кто достаточно силен, чтобы убить всех, кто стоял на пути его побега из гнилой, забитой клетки, в которой они были заперты.
— Она хочет, чтобы я был милосерден, — прорычал он, и в их глазах мелькнула надежда.
Грэм улыбнулся. Изгиб его губ, притупили надежду и принесли знание верной смерти.
— Она не знает, они вырвали у меня милосердие в тот день, когда вырвали сердце из моей груди…
Монстр желал, жаждал, черт возьми, пускал слюнки от звуков их криков.
Сузив глаза глядя на них, он наблюдал за ними, привносил их запахи в свои чувства, ломал маркеры, отмечал разные различия и, как он научился делать в исследовательском центре, отслеживал каждый гребаный ген, который сделал их такими, какие они были, это была слабость шакала. Столкнувшись с тем, кем он был на самом деле, зная его историю и обнаружив, что кто-то другой знал это тоже.