Тигр. Тигр!
Шрифт:
— Новое дело, теперь мы вдруг заговорили о любви.
— Да ведь мы о ней и говорили. Все время. Разве нет? Я люблю тебя, а ты меня. Ведь правда?
— Ну вот, дождался! — в отчаянии подумал Пауэл. — Что же теперь делать? Признать правду?
— Да —Ответ донесся с лестницы. Сверху спускалась Мэри с саквояжем в руке. — Да, признать правду, Линк.
— Но
— Забудь об этом! Она женщина и любит тебя. А ты любишь ее. Линк, ты будешь каяться, если упустишь…
— Что я упущу? Возможность завести роман, если останусь жив? Ведь другое невозможно. Ты знаешь, что лига не разрешает нам вступать в брак с нетелепатами.
— Она пойдет на это. Она с радостью пойдет на это. Уж кто-кто, а я-то могу это предсказать.
— Ну а если я умру? Что ей останется? Полувоспоминание полулюбви?
— Нет, Барбара, — сказал он, — Ты ошиблась. Это совсем не то.
— Нет, — твердо ответила она. — Я не ошиблась. Нет.
— Ошиблась, Барбара. В тебе говорит твоя ребяческая половина. Это ребенок вообразил себя влюбленным, ребенок, а не женщина.
— Ребенок вырастет и станет женщиной.
— И к тому времени меня забудет.
— Ты не позволишь ей забыть.
— Почему?
— Потому что ты чувствуешь то же, что и я. Я это знаю.
Пауэл рассмеялся.
— Ох, дитя, дитя! Отчего ты вообразила себе, будто я люблю именно тебя? Да вовсе нет. Нет этого и не было.
— Есть!
— Открой же глаза, Барбара. Посмотри внимательней на меня. На Мэри. Ты ведь так повзрослела. Как же ты не поймешь? Неужели я должен объяснять тебе то, что и так очевидно?
— Линк, господь с тобой!
— Прости меня, Мэри. Как видишь, пришлось все-таки за тебя зацепиться.
— Мы с тобой прощаемся… может быть, навсегда, и в такой момент мне еще это нужно вынести? Разве мало я намучилась?
— Ну-ну, не надо, милая, не надо.
Барбара внимательно посмотрела на Мэри, потом на Пауэла и медленно покачала головой.
— Ты лжешь.
— Вот как? Ну-ка взгляни на меня. — Он положил руки ей на плечи и посмотрел ей в глаза. Бесчестный Эйб пришел ему на выручку. Он посмотрел на Барбару с отцовской снисходительностью, чуть насмешливо и добродушно. — Взгляни же на меня.
— Нет! — крикнула она. — Твое лицо лжет. Оно… оно противное. Я его ненавижу! — Она расплакалась и, всхлипывая, проговорила: — Раз так, уходи. Что же ты не уходишь?
— Мы с тобой уходим, Барбара, — сказала Мэри. Она
— Мэри, вас ждет прыгун.
— А я жду тебя. Жду всегда. И я, и Червилы, и Экинс, и Джордан, и… и… и…«… и… и… и… и…
— Я знаю. Знаю. Я всех вас люблю. Всех вас целую. Да хранит вас…
Образ четырехлистного клевера, кроличьих лап, лошадиных подков.
Непристойный ответный образ Пауэла, который вылезает из нечистот, усыпанный бриллиантами.
Слабый смех.
Последнее прощание.
Он стоял на пороге, насвистывая какой-то жалобный замысловатый мотивчик и глядя вслед прыгуну, который уходил в стальную голубизну неба, на север, к Кингстонскому госпиталю. Он чувствовал себя словно выжатый лимон. И немного гордился собой из-за того, что решил принести себя в жертву. И жгуче стыдился этой гордости.
Им овладела легкая, прозрачная печаль. Может быть, взять крупинку никотинового калия и взвинтить себя до психоза? Впрочем, на кой черт ему все это нужно? Вот он раскинулся перед ним, этот огромный сволочной город, где из семнадцати с половиной миллионов душ нет ни одной, которая болела бы за него. Вот он…
Пришел первый импульс. Тонкая струйка латентной энергии. Он отчетливо ощутил ее и взглянул на часы. Двадцать минут одиннадцатого. Уже? Так скоро? Отлично. Значит, пора готовиться.
Он вернулся в дом, взбежал вверх по лестнице в свою туалетную комнату.
Импульсы прилетали, как первые редкие капли дождя перед бурей. Впитывая эти крохотные капельки латентной энергии, он чувствовал, как набухает, пополняясь, запас его душевных сил. Он сменил костюм, одевшись для любой погоды, и…
Импульсы уже не сыпались отдельными капельками, они моросили, как частый дождик, обмывая его, наполняя сознание лихорадочным ознобом, который неожиданно перемежался эмоциональными вспышками. И… Ах да, питательные капсулы. Вот о чем надо думать. Питательные. Питательные!
Он сбегал вниз, в кухню. Нашел пластмассовый футляр, вскрыл его и проглотил дюжину капсул.
Энергия прибывала теперь потоками. Струйки латентной энергии от каждого эспера в городе сливались в ручейки, ручейки — в реку, в бушующий водоворотом океан массового катексиса, направленного к Пауэлу, настроенного на Пауэла.
Он снял все блоки и впитывал этот поток. Его нервная система супергетеродировала и свистела, и турбина, с невыносимым воем вращавшаяся в его сознании, крутилась все быстрей и быстрей.