Тигр в колодце

Пулман Филип

Второе — сам Мишлет. Встречаясь с ним, теперь она каждый раз вспоминала слова секретаря: Мишлета обвиняли в чем-то, что связано с детьми. Салли ломала голову над тем, какого рода злодеяние он совершил. Естественно, она опасалась за Харриет.

Третье — секретарь и все эти кабинеты на третьем этаже. Именно туда и нужно пробраться.

Четвертое — то дело, что обсуждали гости с хозяином, когда она разливала кофе. И это было самым важным. Цадик вместе в Пэрришем планировали начать мятежи, нападения на евреев. Они собирались поднять волну ненависти и кровавых

погромов… Салли чувствовала, что земля движется под ней, целые пласты земной коры уходят из-под ног, и все, что она могла сделать, — удержать несколько камушков.

Но ключом ко всем этим передвижениям был этот обрюзгший, недвижимый человек — Цадик. Салли понимала: для того чтобы помешать ему, нужно выяснить, кто он такой или за кого себя выдает; и чтобы выяснить это, необходимо понять суть его заговора против нее и Харриет.

Почему из всех женщин Лондона, имеющих маленьких детей, он выбрал именно ее? Цадик был окружен охраной, вокруг него витала некая тайна, но, поднеся чашку к его губам, Салли почувствовала лишь его полную беспомощность. От мысли, что вот этот по-детски беззащитный человек превратил ее жизнь в настоящий кошмар, становилось еще страшнее. «И из сильного вышло сладкое…» — вспомнила она загадку Самсона. И из немощного вышел яд. Из тьмы… Из прошлого…

Салли заснула.

В Уайтчапеле, в Спайталфилдс, в Майл-Энде и Уоппинге нещадно хлестал дождь. Канализация переполнилась, сточные канавы и трубы захлебывались от небывалого количества воды.

В барах, в Обществе слесарей, на кухнях, в гостиных и приютах только и разговоров было, что грядет беда.

Об этом говорили докеры, сидевшие без работы, работники фабрик, пивоварен, кожевенных заводов, складов, землекопы, разнорабочие — все, кто чувствовал себя обманутым, кого лишили дома или земли… Меж ними шныряли люди Пэрриша, угощали выпивкой, давали взаймы, выпускали свой яд.

Евреи всегда найдут выход из любой ситуации, так ведь?

Они никогда не испытывают недостатка ни в чем.

Они захватили все рынки.

Болезни. Они распространяют болезни… Их женщины разносят всякую дрянь…

Их прибывает все больше и больше с каждым кораблем.

Можно идти до самого конца Брик-лейн и за целый час не увидеть ни одного английского лица. Хэнбери-стрит, Фэшн-стрит — то же самое; Флауэр и Дин-стрит…

То венгерское дело, о нем писали в газетах: они украли христианского младенца, убили и использовали его кровь в своих ритуалах. Это чистая правда. Были свидетели, они сознались…

Похожий случай был в Германии.

Христианские дети? Они что, убивают их?

Таких случаев было очень много.

На Монтагю-стрит живет еврейская девушка, она похитила ребенка.

Да иди ты…

Точно! Ребенок не еврейского типа… Светленький…

— Монтагю-стрит? — переспросил Пэрриш.

Он сидел в баре на Уайтчапел-роуд, в просторном зале, отделанном красным деревом, с большими полированными зеркалами и обитыми плюшем барными стойками. В воздухе висел тяжелый сигарный дым, и Пэрриш угощал знакомых выпивкой.

— Да, —

подтвердил его осведомитель, еле ворочая языком и допивая восьмую пинту пива.

— А ты видел ребенка? Кто это, кстати, мальчик или девочка?

— Моя старуха видела. Вроде девочка. Все время плачет. Ясное дело — ведь ее похитили.

— Твоя жена знает улицу?

— А то! Она там родилась. Еще до того, как эти жиды все заполонили. Она как раз вчера шла по улице и услышала, как кричит ребенок, — хорошо все продумали: покрашенный дом, чистые занавески, много денег, наверное, а? Много денег, я говорю, это точно.

— Думаю, живут они неплохо, — ответил Пэрриш. — Продолжай про ребенка.

— Так вот, она услышала плач и заглянула в окно. И увидела, как светловолосая девочка пытается вырваться от этой еврейки, что ее держит. Та жену заметила и отошла от окна. Жена говорит, украли ребенка, как пить дать украли. Хотя она мало чего понимает в этом деле… Так что, это правда?

— Не удивлюсь, если так. А какой номер дома?

— О черт, я не знаю. Такое чистое местечко. Цветок в горшке на подоконнике. Думают, они избранные, лучше нас — обычных людей… Ненавижу их. Слушай, налей-ка мне еще пивка…

Когда после собрания все выходили из табачного склада, Голдберг попросил задержаться Малыша Мендела и Мойшу Липмана. Билл тоже остался.

Когда его босс убедился, что их никто не слышит, он предложил каждому по сигаре и сказал:

— Господа, у нас есть еще одна проблема. Не хотел вас беспокоить по этому поводу, но мне нужно знать ваше мнение.

Двое гангстеров сидели молча. Они были очень разные: лысеющий, с умным взглядом, элегантный Мендел был одет по последней моде и выглядел, словно коронованная особа на отдыхе, в то время как Мойша Липман, в юности участвовавший в боксерских поединках на ярмарочной площади, вполне мог отправиться в театр на прослушивание, ему бы наверняка дали роль чудовища Франкенштейна.

Они были знакомы и уважали друг друга, но одновременно и не доверяли друг другу. Билл, следивший за ними, восхищался магнетическим свойством характера Голдберга, сумевшего собрать таких разных людей вместе.

— Ну? — спросил Липман хмуро, когда они снова сели.

Мендел выпустил струю дыма в сторону свечи, пламя которой заколыхалось и заиграло.

— Дайте-ка догадаюсь, — сказал он, прежде чем Голдберг успел что-либо ответить. — Тут замешана женщина.

Липман отвел тяжелый взгляд от Голдберга и посмотрел на своего конкурента.

— Что за женщина? Это как-то связано с нашим делом?

— Самым непосредственным образом, — ответил Голдберг. — Она единственная, кто может потопить Цадика…

Вкратце он рассказал им про Салли и Харриет.

— Теперь же я боюсь, что она подвергла себя настоящей опасности. Мне нужно, чтобы за домом следили, и если там будет происходить что-то странное, надо немедленно бежать туда. Второе — это девочка. Там, где она находится сейчас, она в безопасности, но ее дом тоже нужно взять под наблюдение. Круглосуточное наблюдение.