Тигр в колодце
Шрифт:
Он хранил молчание в омнибусе, на оживленной Оксфорд-стрит, где они сошли, на Дин-стрит, по которой спускались после этого, и, лишь подойдя к какому-то дому, решил открыть Салли, куда они направляются.
— Его зовут Джейкоб Адлер. Хотя у него есть и другие имена. Понимаете ли, в некоторых странах он находится в розыске, но не за то, что вы можете счесть преступлением, я полагаю. В этом доме, в этой стране сейчас он известен как Голдберг. Дэниел Голдберг.
— Журналист?
Салли, собиравшаяся была взбежать по ступенькам, остановилась.
— Вы слышали о нем… Тогда вы поймете, почему он не слишком популярен.
— Я не собираюсь
— Особенно с социалистом?
Салли не ответила. Она почувствовала, что попалась: все, что бы она сейчас ни сделала, будет глупо. Но коль скоро она уже здесь, почему бы не зайти к нему? А что касается социализма… То, что она наблюдала сегодня, заставило ее о многом задуматься.
— Хорошо, — согласилась она.
— У вас хватит денег, чтобы вернуться в Уайтчапел? Я с вами не пойду, у меня еще много дел.
— Да. Но почему…
— Найдете его в комнате на третьем этаже. Вон его окно. — Он указал на маленькое зажженное окошко. Салли увидела тень, скользящую по потолку комнаты. — Просто войдете. Это дом для собраний, здесь все входят и выходят. Никто не обратит на вас внимания. Всего хорошего…
И прежде чем она успела что-либо сказать, он исчез в толпе, направлявшейся в небольшой театр по соседству.
Она вновь повернулась к дому. Дверь была открыта, и, как сказал Катц, люди входили и выходили. Плакат у входа гласил, что здесь состоится лекция на английском и на другом языке, буквы она не смогла разобрать: на русском? На идише?
Салли поднялась по ступенькам и протиснулась сквозь толпу в комнату, где невысокий бородатый мужчина в пиджаке темно-фиолетового цвета о чем-то рассказывал собравшимся. У него был сильный голос, оперные жесты, магнетический взгляд, и люди аплодировали, приветствовали его, свистели и смеялись, а кроме того, ели, пили, курили, спорили с оратором, друг с другом и с теми, кому не «хватило места в комнате.
На втором этаже Салли увидела комнату, где мужчины и женщины читали газеты, писали или играли в шахматы. Это место больше походило на клуб, чем на жилой дом. Она услышала три языка, которые узнала, также несколько незнакомых; никто вокруг не обращал на нее ни малейшего внимания.
Салли поднялась еще выше по лестнице. Здесь было темнее и тише. Ее сердце учащенно забилось: а может, это засада? Они обманули ее — Катц заманил сюда, а сам отправился в Уайтчапел забирать Харриет…
Зачем она согласилась прийти сюда? Какая дура! Когда же она научится соображать?
Ее пальцы сжали рукоять пистолета в накрытой платком корзине. Он лежал там — твердый, тяжелый и заряженный. Она взяла оружие в руку, повесила корзину на локоть, чтобы было удобнее стрелять, и постучалась в дверь, из-под которой виднелась полоска света.
— Ja [10] , — ответил голос. — Входите.
Она открыла дверь и медленно вошла.
Глава семнадцатая
Мужчина за работой
Голдберг поднял глаза. Салли стояла в дверях, дрожа, но полная решимости, словно тигрица, вся наэлектризованная. Ее ясные глаза блестели, белокурые волосы светились. В ней замечалось что-то исключительное: она была в отчаянии, напугана, однако бесстрашно шла навстречу опасности. И, как сразу заметил Голдберг, она была красива — нет, не то слово: она была прекрасна.
10
Да (нем. ).
Журналист
— Мисс Локхарт, входите. Добро пожаловать. Знаете, как долго я искал вас?
— Я… Человек по имени Катц привел меня сюда. Но…
— Я попросил его присмотреть за вами. Он отвел вас в миссию мисс Роббинс?
Она беспомощно кивнула. Голдберг предложил ей стул и подошел к серванту.
Салли, удивленная, осмотрелась. В комнате кипела жизнь, Салли почувствовала, что здесь толпится народ, как на бирже, в Палате общин или за кулисами большого театра, — здесь жизнь била ключом, разворачивались какие-то события.
Хотя в комнате находился лишь один человек, сидящий за письменным столом.
Голдберг повернулся к Салли:
— Выпьете бокал вина?
Не дожидаясь ответа, он наполнил два маленьких бокала чем-то вкусно пахнущим и золотистым. Его стол, как она заметила, был завален раскрытыми книгами и журналами, а на полу лежала куча бумаги, потому как Голдберг работал по простой системе: как только один лист оказывался исписанным (только с одной стороны), он бросал его на пол и брал другой. Сейчас он находился на середине очередной страницы; четкий, уверенный почерк, кляксы и пятна от чернил… Камень величиной с кулак прижимал другую стопку бумаг, а рядом с Голдбергом на столе стоял стакан, полный перьев и карандашей.
Он передал ей бокал и сел.
Голдберг оказался моложе, чем представляла себе Салли: как ей показалось, ему еще не было тридцати, голову украшала густая копна темных волос, лишь чуть-чуть подернутых сединой на висках. Он был крепкого телосложения, с могучими плечами и руками, которые, по-видимому, могли разорвать пополам одну из его стопок бумаги, а выражение лица журналиста навело Салли на мысль, что этот процесс явно доставил бы ему удовольствие. У него были темные глаза, от которых к вискам разбегались морщинки. Крупный нос с раздувающимися ноздрями и большой, подвижный рот. Его вряд ли можно было назвать красивым мужчиной, но он был более живым, чем все, кого она встречала в жизни.
Голдберг поднял бокал:
— Пусть наших врагов постигнет неудача. Салли сделала глоток. Вино было густым и сладким.
Потом они оба заговорили одновременно, улыбнулись, и она позволила ему говорить первым.
— Ребенок в безопасности?
— Да. Но… как вы обо мне узнали? И наши враги, вы говорите… Пэрриш и ваш враг тоже? Ради всего святого, мистер Голдберг, что происходит?
— Пэрриш преступник. Я расследую одно дело — целый заговор против еврейских иммигрантов. Кто-то обманывает их, продавая фальшивые билеты на пароходы, заставляя отдавать деньги курьерам, которые так и не появляются, принуждая платить несуществующие налоги, платить за транспортные издержки и бог еще знает за что. Хотя нет, Бог не знает. Я знаю. Это как сотни ран, которые все кровоточат и кровоточат. Тысячи людей надувают, грабят и обманывают. Я видел, как это происходит, от Санкт-Петербурга до Уоппинга, Халла и Ливерпуля, и я знаю, что то же самое творится гораздо: дальше — в Нью-Йорке. Русских не надо подстрекать преследовать евреев, там и так черт знает что творится, но я уверен, что это заговор, чей-то план, козни — как угодно назовите. И все ради того, чтобы погромы стали причиной новой волны иммигрантов. Вы знаете, что такое погром? Мародерство, террор, разрушение. Кто-то организует все это.