Тэза с нашего двора

Каневский Александр Семенович

Именно о них, унесённых и разбросанных, вырванных из родной земли и пересаженных в незнакомую почву, прижившихся и отторгнутых, удовлетворённых и отчаявшихся — именно о них эта вторая часть повести, продолжение первой.

Прошли годы, возмужали мы, повзрослели дети, выросли внуки, мы всё стремительней движемся от нашего «вчера» к нашему «сегодня», поэтому в моём повествовании, рядом с прежними, полюбившимися героями, появятся новые, с которыми вам предстоит познакомиться и, я надеюсь, тоже полюбить их.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Перестройка

принесла амнистию, которая прервала срок Жориной отсидки. Он вернулся ещё более худым и синим, похожим на бройлерного петуха на пенсии. Его вставная челюсть была разбита в тюремной драке, поэтому выпадала не сразу, а по частям.

Тэза освободила ему комнату Мани, а сама перешла в его бывшее «купе». Теперь у них была общая гостиная и по отдельной спальне — у Жоры появилась возможность жениться хоть каждый день. Но он не торопился.

— Надо оглядеться, — объяснял он Тэзе, просматривая газеты, заполненные сообщениями об открытии кооперативов и совместных предприятий. — Что-то мне не по душе это пиршество демократии.

— Ты же всегда жаловался на контроль прокуратуры и ревизоров, — удивлялась Тэза.

— Да. Но это лучше, чем массовый психоз неограниченных возможностей. Чем они будут неограниченней, тем их быстрее ограничат. Грабить советскую власть намного привычней при диктатуре пролетариата.

С помощью торговых друзей Жора устроился заведующим какой-то перевалочной продуктовой базы. Отправляя вагон крупы, он добывал мышей, пускал их во внутрь, оставлял им мешок перловки «на прокорм», а остальную крупу пускал «налево». Вагон приходил пустым, но там кишели мыши — было на кого списывать потери.

Потом его устроили завскладом при обувном магазине. Вскоре, после очередной реорганизации в торговле, магазин ликвидировали, а про склад забыли. Туда регулярно завозили обувь, и она тут же распродавалась — Жора прекрасно обходился без магазина. У него завелись деньги, он модно оделся, вставил новую челюсть, но с женитьбой не спешил. Его многопудовая невеста Мэри, обиженная и оскорблённая, вышла замуж за мусью Грабовского, который в первую же брачную ночь ушёл в запой и ещё не вернулся.

А город бурлил свободой. Почти ежедневно возникали всё новые и новые неформальные объединения: националисты, сионисты, анархисты, реформисты…

— Я всегда любил бардак, — ворчал Жора, — но не в государственном масштабе. Они хотят жить по-европейски, оставаясь азиатами. Посмотри вокруг: заводы стоят, бандиты грабят, банки лопаются и бесследно исчезают…

— Но на съезде приняли очень много разумных законов — они должны дать результаты, — успокаивала его Тэза.

Жора саркастически хмыкал.

— Со мной в камере сидел аферист старой школы, вот кто, действительно, умница, философ. Он любил повторять: «Запомни, мальчик: талон на галоши — это ещё не галоши!». Ты обратила внимание, сколько продуктовых магазинов закрылось на ремонт?.. Что это? Коллективная страсть к реконструкции?.. Нет! Это показатель отсутствия. Колбаса ещё есть, но её можно

использовать только вместо мыла, которого уже нет. Я всегда доставал еду через задние проходы магазинов, да и сейчас могу, но сколько можно быть продуктовым педерастом?!

Словом, Жора не на шутку затосковал.

Однажды он посадил Тэзу на диван, сел рядом, поёрзал, вдохнул воздух и сообщил:

— Я решил: я уезжаю из этой страны.

Тэза молчала.

— Я был бы счастлив забрать тебя с собой. — продолжил Жора. — И Лёша был бы рад, и тебе было бы хорошо…

— Я не уехала даже с родной дочерью, — тихо произнесла Тэза.

— Поэтому я тебя и не уговариваю. Но знай: Мариночку и Маню я не оставлю, я буду им полезен.

Он решил ехать, не откладывая, немедленно, пока «крышка не захлопнулась».

— Но сейчас же выпускают всех и свободно.

— Кому ты веришь? Этот светофор может очень быстро поменять цвет: сегодня зелёный, завтра красный, а послезавтра — дубинкой по голове.

Самый простой путь — это был вызов в Израиль, с помощью которого можно махнуть в Америку. Но как получить этот желанный вызов — ведь в Жоре не было ни капли семитской крови.

— Может, у вас в роду завалялся какой-нибудь еврей? — пыталась заронить в него надежду Тэза. Но Жора грустно отмахивался.

— Откуда? У нас с Лёшей все предки — донские казаки, ещё те антисемиты. Когда Лёша женился на тебе, они его прокляли, а за одно и меня… Как уехать? Как?..

Отъезд становился массовым, эмиграция превращалась в эвакуацию. Если раньше ехали по убеждению или за благополучием, то теперь, удручённые всеобщим развалом, подгоняемые истерическими угрозами общества «Память», просто уносили ноги в предчувствии беды. В Одессе пустели поликлиники, конструкторские бюро, редели ряды преподавателей ВУЗов, особенно, консерватории. Поэтому никого не удивляла записка, пришпиленная каким-то шутником к дверям райкома комсомола: «Райком закрыт — все ушли в ОВИР».

Несколько недель подряд Жора давал объявления в «Вечёрке»: «Симпатичный и обеспеченный мужчина среднего возраста ищет подругу жизни еврейской национальности, любительницу путешествовать».

Но никто не откликался.

— Пока я сидел, их всех разобрали, — сетовал Жора. — Знаешь, сколько сегодня стоит фиктивный брак с еврейкой? Десять тысяч!.. И сумма с каждым днём растёт — грузины взбивают цену.

— Он стал посещать синагогу, примеряясь к принятию иудаизма.

— Мы договорились: я принимаю обряд, а они мне обеспечивают вызов, — сообщил Жора двоюродному брату Тэзы Алику Розину, пригласив его в кафе, чтобы посоветоваться.

— А если на таможне потребуют предъявить телесные доказательства? — с самым серьёзным видом спросил Алик.

— Неужели могут? — испугался Жора, которого от постоянных переживаний покинуло его природное чувство юмора.

— Это естественно, иначе все рванут. Придётся тебе делать обрезание.

— Ой! В пятьдесят лет — это больно!

— Конечно, я мог бы прийти и предъявить за тебя, — на полном серьёзе предложил Алик, — но вдруг они поставят штамп, чтоб нельзя было использовать дважды. А я ведь тоже собираюсь, тогда меня не выпустят.