Тевтонский крест
Шрифт:
– Вообще-то могу. Княжна…
– Агделайда, дочь краковского князя Лешко Белого, не будет твоим свидетелем, ибо она не могла знать о твоих тайных помыслах. Княжне неведомо, куда ты на самом деле намеревался ее везти. Есть ли у тебя еще свидетели, готовые подтвердить твою не виновность?
– Нет.
– В таком случае ты можешь доказать свою правоту в священном поединке. А если по какой-либо причине не можешь биться, тебя подвергнут испытанию железом или водой.
– То есть как это? – насторожился Бурцев.
– Тебе придется пройти голыми ногами по раскаленному железу. Или
– А испытание водой?
– Оно пройдет в озере, куда впадает наш ручей. Тебя привяжут к бревну и бросят в воду. Твоя вина будет доказана, если бревно перевернется и ты окажешься под водой.
– Поединок, – угрюмо произнес Бурцев. – Я выбираю поединок.
Толпа возликовала. Оно и понятно – гладиаторский бой не идет ни в какое сравнение с занудной возней железного или водного испытания.
Снова взметнулся вверх меч Освальда. И снова крики смолкли.
– Да будет так! Ответчик Вацлав, против которого свидетельствовал кмет Яцек, по доброй воле выбрал поединок. Пусть же Господь укажет нам правого.
– Я что, должен биться с ним? – Бурцев уставился на Яцека. Тот в ужасе попятился. Справиться с таким пугливым противником не составит труда – это ведь ясно и без веяких Польских правд.
– Нет, Вацлав, – покачал головой Освальд. – Яцек лишь свидетель, а обвиняю тебя сейчас я.
– Значит, моим противником будешь ты? – еще рольше удивился Бурцев.
Благородный предводитель партизан усмехнулся:
– Твоя дерзость начинает мне нравиться, Вацлав. Но ты опять ошибаешься. Устраивать турнир с простолюдином я, разумеется, не стану. Ты не рыцарь, а потому я выставляю против тебя своего оруженосца… Збыслав, выйди сюда!
Толпу без особых усилий растолкал кривоногий круглолицый здоровяк разбойничьего вида. Типчик еще тот! Шея – обхватишь и не удержишь. Рост – ненамного меньше, чем у Бурцева. Плечи – что омоновский щит, положенный поперек. А мускулистые руки средневекового качка, казалось, играючи сомнут не только подкову, но и любой шлем. Вместе со всем содержимым. Если бы вместо грязных косм непокрытый затылок Збыслава венчал стриженый ежик волос, оруженосец Освальда сошел бы за типичного боевика эпохи рэкетирского расцвета.
Бурцев не сразу опознал в ходячем шкафе того самого лихого малого, что в схватке у трех сосен ловко выбивал кистенем из седел воинов Якуба Усатого.
Бандитская морда расплылась в глумливой ухмылке, и Бурцев машинально отметил, что у громилы отсутствуют два передних резца. Но, в отличие от щербатости Яцека, этот изъян не казался смешным. Наоборот, возникало чувство жалости. К тому несчастному, кто посмел вышибить Збыславу зубы. Вероятно, безвестный герой после того необдуманного поступка, как минимум, лишился головы.
– Освободите пленника, – прозвучал приказ Освальда.
Кто-то полоснул по ремням острым лезвием. Путы спали. От притока крови к онемевшим конечностям закололо под кожей. Бурцев принялся с ожесточением растирать посиневшие кисти. Следовало поскорее восстановить кровоток: на Божьем суде понадобится вся сила и ловкость рук.
– По
– А что мне еще остается?!
Руки постепенно обретали утраченную чувствительность.
– Это не ответ, – нахмурился Освальд. И зарядил по новой: – Согласен ли ты, Вацлав…
– Да согласен, согласен!
– Хорошо! Поскольку никто из вас двоих не отличается знатностью рода и пока не состоит в рыцарском звании, то и биться вам надлежит не мечами, а палками.
Толпа снова загалдела. Бурцева же несколько озадачил выбор оружия. Похоже, на потеху публике его вовлекают в ребяческие игры а-ля Шаолинь. Впрочем, нет. С легкими гибкими шестами китайских ушуистов две крепкие увесистые дубины, положенные к ногам Освальда, не имели ничего общего. Одного точного удара такой «палочкой» достаточно, чтобы сделать человека калекой или вовсе вышибить из него дух.
Обе дубинки выглядели отнюдь не свежестругаными. Отполированные рукояти, вмятины на прочных желвакообразных утолщениях, выбитые сучки, грязь и, как пишут в милицейских протоколах, пятна бурого цвета. Видно, Божьи суды на палках в лагере Освальда Добжиньского – дело обычное.
А к дубинам уже положили два небольших круглых щита: легкая деревянная основа, обитая кожей, – как раз то, что нужно для палочного боя. На щиты кинули пару засаленных подушек все с теми же буроцветными пятнами. Интересненько… На голову их, что ли, полагается нахлобучивать или как? Ладно, придет время – все станет ясно.
Но время шло, а прояснение не наступало. Наоборот…
Бурцев в изумлении воззрился на глиняные чашки, наполненные пеплом. Их притащили от притушенного костра с кабаньей тушей. Объяснить предназначение этого странного атрибута предстоящей схватки Бурцев не мог.
– Подойди, Збыслав, – приказал добжиньский рыцарь.
Оруженосец шагнул к своему господину, преклонил колено, крепко зажмурил глаза.
И тут произошло то, чего Бурцев не ожидал. По знаку Освальда один из волчьешкурых погрузил обе ладони в глиняную посудину, зачерпнул полную горсть пепла и высыпал прямо на голову Збыслава. Легкий ветерок потянул с волос силача плотный шлейф мышиного цвета. Оруженосец даже не шелохнулся. «А ну-ка, Добрынюшка, обсыпь его мелом!» – Бурцеву вспомнился старый анекдот о дуэли Ильи Муромца с д'Артаньяном.
Странная операция повторилась несколько раз. Голова Збыслава напоминала теперь потушенный очаг, а пепельные разводы на круглой физиономии придали ему сходство со спецназовцем в камуфляжном гриме. Который, правда, перестарался, обеспечивая себе маскировку.
– Теперь ты, Вацлав, – скомандовал Освальд.
– Зачем это? – запротестовал Бурцев. – Я уж как-нибудь обойдусь.
– Так положено! Польская правда гласит, что обоим поединщикам перед Божьим судом надлежит насыпать в волосы пепел. Ибо если кому-нибудь разобьют голову, но не убьют до смерти, то кровь из раны, смешавшись с пеплом, не потечет в глаза и не помешает дальнейшей борьбе.