Тевтонский крест
Шрифт:
Шаль слетела с плеч и шеи венецианки. Синеватые пятна на смуглой коже – отчетливые следы чьих-то грубых пальцев – не оставляли сомнений: женщину душили. Неумело, но сильно.
Ох, неправильный какой-то у тебя Отелло, Дездемоночка... Совсем неправильный. Бурцев неодобрительно покачал головой. Шекспир, блин, отдыхает. Такие страсти, небось, и не снились старине Уильяму.
– Почему вы не уйдете от мужа?
– Куда? Я сирота из Пьемонте. Здесь, в Венеции, у меня нет ни родных, ни близких. Я уж думала броситься с балкона в канал. Но ведь самоубийство – великий грех! А Джузеппе,
Несчастная брюнетка всхлипнула.
– И что вы ответили мужу?
– Послала его ко всем чертям!
– А Джузеппе?
– Он заявил, что разрешил Бенвенутто выломать дверь, если я вздумаю противиться. А еще сказал, что сам вернется лишь под вечер, и никто из слуг не появится здесь раньше.
«Ну, и урод же этот Джузеппе! – подумал Бурцев – Превесьма неприятная личность!» Дикая история Дездемоны напомнила давнюю беду Агделайды Краковской. Малопольскую княжну тоже в свое время силком отдавали Казимиру Куявскому. Правда, замуж...
– Вот ведь злыдень! – пробормотал Гаврила. Сотник достаточно хорошо знал немецкий, чтобы уловить суть разговора.
– Бенвенутто приплыл под утро, – продолжала Дездемона. – Орал серенады, пока его не отпугнула похоронная процессия. Потом на нашей рии[142] появились летящие гондолы Хранителей Гроба. Потом грохотали их смертоносные громы. Потом кто-то с кем-то дрался. И снова гремел гром смерти...
Ну да... Бурцев пощупал за пазухой «вальтер». Пистолет – на месте.
– В любое другое время я бы перепугалась не на шутку, но сегодня только радовалась этому шуму. А сейчас, когда все стихло, мне страшно. Опять. Боюсь, Бенвенутто вернется. И сын синьора Моро будет зол, как бешеная свинья. Наступает утро, и время серенад закончилось.
– Поэтому вы открыли нам дверь?
Она промолчала, опустив глаза. Ответа и не требовалось.
– Синьора, но мы ведь могли оказаться бандитами похлеще Бенвенутто. Или вы не поняли, что нас разыскивала городская стража?
– А мне уже все рав-но! – отчеканила она. – Синьоры, я вас умоляю только об одном: сделайте так, чтобы Бенвенутто забыл дорогу к этому дому.
– Но ваш муж? – Бурцев взглянул на синяки под подбородком Дездемоны, – Что скажет он? Как он поступит?
Глазки венецианки прищурились. Дездемона оскалилась, сделавшись похожей на дикую кошку:
– Со своим увальнем Джузеппе я как-нибудь справлюсь сама. А вот с Бенвенутто и его слугой, боюсь, не смогу.
– Ясно, – Бурцев принял решение. – Синьора, если Бенвенутто действительно пожалует сюда...
Стук в дверь возвестил, что «если» уже не уместно.
Стучали громко, по-хозяйски. О дерево били железом. Дверь ходила ходуном.
– Ну, дружище Габриэло, – Бурцев повернулся к Алексичу, – пришло время расплачиваться за гостеприимство.
Новгородец вразвалку направился к спальне Дездемоны.
– Э-э, ты куда это, Алексич?
– Так это... под кровать. За оружием.
– Погоди-погоди, – Бурцев остановил сотника. – На свиданья толпой
– А как это сделать без крови-то и увечий? – искренне изумился новгородский богатырь.
– Да есть у меня одна мыслишка. – Бурцев повернулся к венецианке. – Синьора Дездемона, Бенвенутто знает немецкий?
– Да, конечно. В Венеции многие говорят по-немецки. Торговое подворье купцов из Германии – самое крупное в городе. А уж после появления здесь Хранителей Гроба и рыцарей ордена Святой Марии немецкий и вовсе становится вторым языком республики.
– Отлично. Идем, Алексич. А вы, дорогая синьора, ждите нас здесь и не высовывайтесь.
Глава 41
Первым делом Бурцев приоткрыл небольшое – с кулак – смотровое окошко в двери. Это можно было делать безбоязненно: в темноте неосвещенного дома разглядеть их с Гаврилой сейчас невозможно, зато окрашенная первыми рассветными лучами улочка просматривалась великолепно.
Как и предполагал Бурцев, на пороге стояли двое. Давешний молодой лютнист с музыкальным инструментом за спиной и коротким мечом в руке весь аж подергивался от нетерпения. Рукоятью своего оружия артист яростно долбился в запертую дверь. Слуга и – по совместительству – телохранитель нахального отпрыска семейства Моро стоял рядом. Парень тоже держал руку на эфесе меча – побольше и посолидней хозяйского.
Заметив, что смотровое окошко, наконец, открыли, Бенвенутто сунул клинок в ножны, прильнул к двери. Что-то зашептал по-итальянски – страстно и угрожающе одновременно. Ну, совсем, блин, распоясалась венецианская золотая молодежь!
Сейчас видны были лишь длинный нос молодого синьора, его черные усики и подвижные пухлые губы. Бурцев долго не раздумывал. Цапнул Бенвенутто за нос. Прихватил двумя пальцами. Сжал, словно клещами. Провернул носяру вместе с головой...
Моро-младший так и влип мордой в окошко. А от его вопля, казалось, содрогнулась вся улица. Перепуганный слуга засуетился возле господина, пытаясь оторвать того от двери-ловушки. Бенвенутто возопил пуще прежнего. Разъяренный, но совершенно беспомощный мажор тринадцатого столетия попробовал было просунуть в окошко клинок, но едва не оттяпал себе нос.
Послушав с полминуты совсем уж немузыкальный рев синьора с мечом и лютней, Бурцев отпустил страдальца. И сразу отпер засов.
– Дездемона! Порка троя![143]* – судя по тону, остатки романтического настроя, если они еще имелись, с Бенвенутто как рукой сняло.
Лютнист попрыгал немного у порога, потирая распухший нос. Затем, визжа и изрыгая проклятия, с разбега впечатался плечом в незапертую уже дверь. Преграда поддалась так легко и неожиданно, что бедолага не удержался на ногах. В дом Бенвенутто вкатывался кубарем, с грохотом опрокидывая все, что встречалось на пути.