Тевтонский крест
Шрифт:
Человеческая фигура, возникшая внутри, шевельнулась, шагнула к границам магического круга. За ней шла вторая, третья, четвертая…
– Сгиньте! – бледные губы мечника дрожали, рука потянула заточенную сталь.
Звякнула тетива: арбалетчик, не выдержав, пустил стрелу.
Оперенный болт вошел в материализующийся за кроваво-красной пеленой контур. Призрак пошатнулся, медленно осел. Так и не обретя четкости очертаний, замер на каменных плитах пола. Но за ним стояли уже две новые фигуры…
Мечник вырвал наконец клинок из ножен.
Арбалетчик, взвизгнув от ужаса, бросил оружие выскочил
Подземелье содрогнулось от грохота. Страж, оставшийся на посту, рухнул замертво.
* * *
… Беглец несся вверх по широкой винтовой лестнице, перепрыгивал через две-три ступеньки зараз.
– Демоны! Демоны в подвале!
Его крик – крик человека, находящегося на грани помешательства, смертельно раненной птицей метался по древней башне. Но внутренние боевые площадки сейчас пустовали, а верхнюю – смотровую, где неусыпно дежурил ночной караул, от любого шума снизу ограждали многочисленные лестничные изгибы и тяжелая крышка люка. Люк был закрыт. Караул, высматривающий опасность извне, не слышал, что происходит внутри. Зато бегущий арбалетчик слышал все прекрасно. И громовые раскаты, и донесшийся затем из подвала топот чужих сапог.
Маленькую дверцу в пустующей трапезной он распахнул ударом ноги.
– Демоны!
И запер ее на засов. Какая-никакая, а преграда…
– Демоны!
Темное безлюдное пространство с непроглядной дырой огромного камина тоже отозвалось безучастным эхом. После отъезда союзников здесь, как и в донжоне, никто не жил. Только трапезничали. А глухая ночь – не время для трапез.
Несчастный беглец пронесся мимо столов и лавок гигантской залы, навалился на скрипучие ворота. И, вконец обезумев, завыл в чуткую морозную ночь. Прямо в круглое плоское лицо бесстрастной луны. Полной луны. Багровой луны.
– Де-мо-ны!
И его наконец услышали. Наверху, на смотровой площадке донжона, ударил сигнальный гонг.
– Тревога! Тревога! – засуетилась охрана внешних стен.
Топот, бряцанье железа… Люди выбегали на холод, на ходу хватая оружие и кое-как облачаясь в доспехи. Никто еще не понимал, что происходит, но каждый твердо знал, где его место и что ему следует делать в случае внезапного штурма.
Только один человек в замке позабыл обо всем на свете. Единственным его желанием было поскорее добраться до ворот и бежать… бежать без оглядки. Бежать по белому полю и дальше – сквозь заснеженный лес под глумливым ликом пухлощекого небесного наблюдателя с дымчатой багровой кожей.
Сбежать ему не дали. Рука в латной перчатке вцепилась в плечо.
– Стоять!
Рука развернула, крутанула, встряхнула так, что клацнули зубы.
Заиндевелые усы грозно встопорщились над бледным, сжавшимся в комок арбалетчиком. Пан Освальд Добжиньский хмуро смотрел на паникера, покинувшего пост. Сверху вниз смотрел. И взгляд этот казался более страшным, чем только что пережитый ужас.
– В чем дело? Что случилось? Говори!
Из доспехов на добжиньце были только перчатки и кольчуга. Из оружия –
– Де-де-де-мо-о-о…
Первая оплеуха сбила с несчастного стражника железный шишак. Вторая привела в чувство. Третья заставила говорить. Заикаясь и вздрагивая, он торопливо поведал о кошмаре, свидетелем которого стал в подвале Взгужевежи. А потом грянули выстрелы. Сигнальный гонг стих.
И снова стрельба…
Автоматные очереди били из трапезной. Били из бойниц донжона. Били с верхней смотровой площадки…
Все! Главная башня замка захвачена неведомым врагом. Захвачена вся – от основания и до каменных зубцов, царапающих полнолунную ночь. А это – почти поражение. Конечно, если бы были люди, готовые идти на штурм и отбить донжон, но… Но люди гибли, люди метались в панике, люди кричали, умирая. Хорошо простреливаемый внутренний двор замка превратился в смертельную ловушку. Кто-то, не дожидаясь приказа, уже отворял тесные ворота в частоколе, поставленном на месте разрушенной надвратной башни.
Стрельба не смолкала.
* * *
Отрок, державший повод горячего жеребца, пронзительно вскрикнул. На плече паренька расплывалось кровавое пятно. Освальд побледнел: невидимая стрела! Добжинец прекрасно помнил это оружие – год назад сам от него чуть не принял смерть.
Вырвался из ослабевших рук раненого парнишки рослый боевой конь. Понесся прочь. Ударил грудью в медлительные створки ворот, распахнул, пролетел по бревенчатым мосткам, брошенным через ров. Рванул через заснеженную пустошь к угрюмому лесу.
А из трапезной уже выходили они… Странная одежда с диковинными нашивками. Странные шлемы с маленькими рожками. И страшное оружие с незримыми стрелами… Сколько их там? Один… Два… пять… десять… пятнадцать… Больше. Ненамного, но как сдюжить с таким врагом?
– К воротам! – проревел добжинец. – Все к воротам!
Там, за грудами камней и временным частоколом, еще можно попытаться удержать оборону. Или хотя бы прийти в себя. Обдумать случившееся. Принять верное решение… А уж если не останется времени думать – тогда отступить. Тогда бежать к лесу… Читая молитвы и взывая к Господу, чтобы не быть заживо утянутым в ад.
До ворот добрались немногие. Драться не был способен никто. И все же Освальд попытался дать отпор:
– Щитоносцы – вперед. Арбалетчики и лучники – во вторую линию.
Сам он вышел в первую. И уцелел лишь чудом: верные оруженосцы прикрыли благородного шляхтича от автоматной очереди своими телами. Одного он успел придержать, оттащить за камни. Но для того лишь, чтобы увидеть ужас, изумление и боль в стекленеющих глазах. И с ног до головы измазаться в крови, хлеставшей из перебитого горла. Потом труп слуги сполз к ногам господина.