Террористка
Шрифт:
— Пьешь, Рекунков?
— Да так, оттянулся немного, Валериан Сергеевич.
— Пройдем ко мне.
Рекунков привычно сел на свое место у края стола, и поигрывая малахитового цвета ручкой, изрек:
— Я вот что хотел вам сказать, Валериан Сергеевич, нам с этими ребятами в одной упряжке работать надо, если вы что-то хотите узнать о них. На дело мы должны выходить вместе.
— Ты так и не узнал, сколько их?
— У Жоржа было трое. Ну, а сколько их было во время второй акции, я не знаю.
— Ничего
Рекунков побагровел, при этом шрам на его лбу стал малиновым, но промолчал. Сказать ему было нечего.
Между тем, не успела Оля зайти в свою комнату, как тут же появился Ника Трубецкой.
— Добрый день, — промурлыкал он.
— Добрый день, — вежливо ответила Оля.
Ника вызывал у нее отвращение. Она ненавидела его блудливые глаза, мокрый рот. И когда он невзначай, пробираясь к телефону, положил горячую, потную руку на ее ладонь, по ее позвоночнику пробежала волна отвращения. Но Оля была рада, что пока в окружении Дубцова не встретила ни одного человека, который вызвал бы в ней симпатию. Бороться против врагов значительно легче, если они такие мерзкие, как Трубецкой.
Трубецкой делал вид, что его интересует телефонный разговор, но сам постоянно улыбался Оле и не сводил с нее своих мутноватых глаз.
— Ну, брат, — говорил Ника своему собеседнику, — я позавчера пол-лимона в трактире оставил, и ничего… не плачу.
Весь разговор Ники с приятелем был явной саморекламой. Он постоянно возвращался к «лимонам», которые привык тратить направо и налево.
«Почему он так себя ведет, — думала Оля, — ведь он не глуп. Или он настолько привык, что перед его лимонами не устояла еще ни одна, что ни с кем не церемонится?»
— Нет, знаешь, — говорил в трубку Трубецкой, — я все же больше люблю дома. Ковры, мягкий свет, музыка… Да-да, — засмеялся он, — именно интим.
Трубецкой вынужден был прервать свой бесконечный разговор. В комнату, тяжело дыша, вбежала Настя.
— Николай, — тебя к междугороднему.
Когда он вышел, Настя села на стол, и ее круглые коленки засверкали чуть ли не у самого лица Оли.
— Я смотрю, Тузик крутится возле тебя? — спросила она, иронично и зло улыбаясь.
— Мы уже на ты? — поинтересовалась Оля.
— Да брось, — Настя закурила сигарету, — он же ни одной бабы пропустить не может.
— И тебя?
— Ну, допустим?
— Чего ты хочешь от меня?
— Оставила бы ты мальчика в покое, — сказала Настя, — а не то я на тебя друзей своих натравлю.
— А я на тебя своих, — ответила Оля, — например, Дубцова.
— Блефуешь, — прищурилась Настя.
— Убирайся отсюда, — не повышая голоса, сказала Оля.
Настя неловко соскочила со стола, подвернула ногу, и, ойкнув, двинулась
— И все-таки подумай, — сказала она перед тем, как захлопнуть за собой дверь.
Минут через десять опять появился Трубецкой.
— Слушайте, Николай, — чуть улыбнулась ему Оля, — вы тут, оказывается, популярная фигура.
Это была первая фраза, сказанная Олей Трубецкому.
— С чего вы взяли? — грудным голосом спросил тот, выпятив свой животик.
— Ну как же, врываются в мою комнату… разные люди, грозят расправой. И, право, не знаю за что. Вы бы звонили друзьям из своего кабинета.
— Настя! — помрачнел Ника.
Оля ожидала, что он начнет ругать Настю и заявит, что не понимает, с чего та вдруг решила расправиться с Олей, но Трубецкой оказался осторожным человеком.
— Она шалая, — ограничился он неопределенной фразой и сразу перешел в атаку: — А вы не хотите прийти ко мне в гости?
— Это вам будет стоит десять лимонов.
Принимавший все в таких делах всерьез, Трубецкой открыл было рот, но тут же закрыл его.
— Однако! — выдавил он из себя.
— Дорого? — Оля наслаждалась произведенным эффектом. — Кстати, Настя говорила о каком-то Тузике. Она имела в виду вас?
— Меня, — подтвердил Трубецкой, но он был необидчивым человеком.
— Ая-ай, Николай, — сокрушенно покачала головой Оля, — заместитель президента компании «Аттика» господин Трубецкой и… нате вам — Тузик.
— Она любя меня так называет, — заметил Трубецкой.
Он наконец разобрался в настроении Оли, понял, что та смеется над ним.
— Вы игривая девушка, — заметил он с неудовольствием, — но помните, я могу стать вам другом.
— За десять миллионов я согласна, — повторила Оля.
— Бросьте, — сказал Трубецкой и покраснел.
До него дошло, что он выглядел нелепо со своими телефонными разговорами.
20
Оля испытывала душевный подъем. Она настолько легко и безболезненно вошла в игру в качестве шпионки, что поняла: это ее дело. И Дубцова и Трубецкого она изучала, как будущих жертв. И ей было лестно, что ее главным врагом на сегодня был Валериан Сергеевич — личность, бесспорно, незаурядная.
Вокруг Оли своей напряженной и нервной жизнью жила Москва, и жизнь казалась на первый взгляд мирной. Но Оля была уверена, не только они со Славой в поле воины. Таких, как они, немного, но, наверное, и не мало. Пусть всякие умники сочиняют трактаты о будущей счастливой жизни — Оле было безразлично, какой общественный строй они назовут нужным для страны. Ей было все едино: социализм, капитализм, фашизм. Она хотела борьбы ради борьбы!
Никогда в своей жизни она не кокетничала, не вела игру с мужчинами так, как делала это с Дубцовым и Трубецким.