Терновая крепость
Шрифт:
— Правильно, господин учитель!
— Вы уверены?
— Да. Абсолютно уверен.
Чиллик, вы можете идти. Зарубите себе на носу, что арифметика — прекрасная и умная наука, но и чувство локтя кое-чего стоит, а у математики есть свое чувство локтя. Вы понимаете? Не понимаете… Садитесь, Ладо. Микач!
И опрос продолжается. Наконец урок кончается.
Ну, ребята, — Кендел встает с места, — наши занятия окончены. Валленберг вот уже в тридцать пятый раз посмотрел на часы, хотя я и не собирался его вызывать. Теперь мы можем попрощаться. Проводите весело летние каникулы, только поберегите головы, потому что они пригодятся
— И мы вам! И мы вам! — вопят ребята, забыв все свои обиды, дрожь и страх. — И мы вам желаем всего хорошего, господин учитель!
Кендел весело машет рукой, о чем во время учебного года и речи быть не могло бы, и выходит из класса. А там стоит шум и грохот, словно во время оно на Каталаунских полях, где встреча Аттилы с неким римлянином по имени Аэций окончилась победой последнего [3] .
На улице тень давали лишь многоэтажные дома, так высоко стояло солнце, но из-под арок ворот в раскаленный воздух вливалась прохлада.
3
В 451 году н. э. на Каталаунских полях полководец Римской империи Аэций одержал победу над царем гуннов Аттилой.
— Можешь не волноваться, Кендел тебя не подведет.
— А я волнуюсь. Разве это ответ?
— И не плохой! Кендел поставил тебе четверку, огромную, как дом.
— Если у меня будет, тройка, отец никуда не отпустит меня на лето. А тогда.
— У тебя будет пятерка! Ты ее вполне заслуживаешь, — сказал Кряж; этот диалог — нужно ли объяснять? — они с Плотовщиком вели по дороге домой.
— А тогда я покончу жизнь самоубийством, — договорил Дюла без всякой уверенности в голосе. — Только подумай: сидеть здесь в уличном грохоте, нюхать отвратительный запах тухлой капусты, газа и слушать, как мама Пири каждый день твердит, что дядя Лаци жил бы до сих пор, если бы доктор и аптекарь не перепутали лекарства. Ведь когда дядя Лаци умер и она вылила капли во двор, там даже трава перестала расти. Навсегда! «Если бы ты съездил туда, детка, — говорит мама Пири, — ты бы убедился, что до сих пор нет травы на том месте». Так что мне, ехать теперь в Кайасоремет проверять, растет ли там трава?
— Мама Пири очень добрая. Я ее по-настоящему люблю. И не потому, что она всегда угощает меня чем-нибудь — хлебом с маслом или сахаром.
Дюла с нежностью посмотрел на своего друга.
— Ты, Кряж, всех любишь. По-твоему, все хорошие… Ты вот никогда ни с кем не дерешься, хотя самый сильный в классе.
— А чего мне драться? — сказал крепыш и поднял длинную руку с широкой кистью.
Янда как-то раз сказал, что телосложение Кряжа напоминает о его близком родстве с обезьянами. Это замечание услышал Чиллик. Глаза его засверкали. Он грозно приблизился к отличнику:
— Янда, хочешь получить по шее?
Тот покраснел и, спасая свой авторитет, улизнул, ни слова не говоря.
И не только Кряж любил всех, но и его все любили. Если несколько дней он не заходил к Дюле, мама Пири начинала беспокоиться:
— Неужели Бела заболел?
По мнению мамы Пири, никому не следовало давать прозвищ, да еще таких вульгарных, как Кряж.
Впрочем, эта почтенная дама была не матерью Дюлы, а его теткой, сестрой отца. Давно овдовев, она жила в семье брата, и когда Дюла
Нельзя сказать, что настоящая мать не любила своего единственного отпрыска, но ничто не могло сравниться с материнской страстью мамы Пири.
— Нет, чей же это все-таки ребенок? — возмущалась иногда настоящая мать.
— Твой, душенька, но я ухаживаю за ним.
— Оставь Пирошку в покое, моя дорогая, пусть себе забавляется. У тебя и так много забот, — говорил в таких случаях Акош Дюла, отец мальчика.
Вот как обстояло дело, и в сложившейся ситуации оказалось много положительных сторон.
Родители Дюлы были инженерии, мать — химиком, отец — механиком, они очень много работали. Если мальчик в чем-нибудь отливался, что случалось редко, их радовало сознание: «Это же наш: сын!», хотя они предпочитали молчать. Но если Дюла озорничал, что: случалось значительно чаще, или приносил домой плохой табель, родители тотчас заявляли:
— Ну вот, воспитание Пирошки…
Так Дюла рос у двух мам и чувствовал себя превосходно. Ведь иметь двух мам — не одну, а двух — очень удобно: если одна мама требовала от Дюлы чего-нибудь неприятного, он всегда мог уладить (ело с другой мамой. Например, когда в солнечный майский день мама Пири заставляла его надеть свитер, он вздыхал до тех пор, пока настоящая мама не спрашивала:
— Что с тобой?
— Мне жарко.
— Тогда сними свитер.
— Мама Пири велела его надеть.
— Сними его! — Потом Тереза шла на кухню. — Пирошка, ты моришь ребенка. В такую теплынь ходить в свитере… Я разрешила го снять.
Если же не ладилось дело с арифметикой и мама-химик для тренировки сажала сына за решение трудных примеров, мама Пири занимала твердую позицию:
— Тереза, неужели ты хочешь погубить своего ребенка? У него от этих плюсов и минусов голова расколется…
И у Дюлы голова не раскалывалась. Он прекрасно рос и стал самым высоким в классе. Школьный врач, осматривавший ребят, успокоил встревоженных родителей:
— Тут нет ничего плохого. Прежде всего обильное, правильное питание. На лето нужно его куда-нибудь отправить, чтобы он побольше дышал свежим воздухом и хорошо питался.
— Иштван! — воскликнул Ладо-старший. — Можно бы отправить его к Иштвану, если бы тот не был таким шальным.
— Он вовсе не шальной, — обиделась его жена, потому что Иштван приходился ей братом, хотя и трудно было в это поверить. Она была тихой, хрупкой блондинкой, а он шумным, черноволосым, плотным мужчиной. А голос! Бас, гудящий, точно из бочки, — такой мог встретиться только в хоре донских казаков.
— Он приглашал Дюлу еще в прошлом году, но там огромное болото, река… — продолжала мама. — А Иштвану некогда ходить по пятам за ребенком.
— Мальчику скоро исполнится четырнадцать, пора ему стать самостоятельным, — размышлял вслух папа. — Но надо посмотреть его табель. Предупреждаю, если у него окажется хоть одна тройка, он никуда не поедет!
— Какое отношение имеет табель к здоровью ребенка? Но я не собираюсь спорить с тобой. Если Дюлу надо наказать…
— То пошлем его отдыхать, не так ли?