Терновая крепость
Шрифт:
— Что?
— Кендел тебя вызывает.
Да, Кендел пронзает его взглядом. Класс погружается в глубокое молчание, которое сменяется сдержанным весельем. А время идет.
— Вы не слышали, Ладо, что я вас вызвал?
Дюла, не успевший еще опомниться от дорожных впечатлений, предчувствует опасность.
— Слушаю, господин учитель. Веселье в классе нарастает.
— Если вы проснулись, Ладо, так не изволите ли подойти ко мне?
«Ох, — вздыхает про себя Дюла, — ведь мне уже выставлена отметка..» Поэтому он направляется не к доске, где замер его товарищ, Шош, а к кафедре.
— Слушаю, господин учитель.
Класс теперь уже громко и беспощадно хохочет, и тогда Дюла, обернувшись, строго смотрит на ребят. «Что за хамство? Я принесу ему воды, и кончено дело! А может быть, мел?»
— Встаньте там, — указывает рукой Кендел, беспощадно положив конец игре, — там, возле многоуважаемого Шоша, и будьте добры продолжать.
Пол под ногами Дюлы начинает качаться, как на тонущем корабле, и к горлу подступает комок. На доске целые числа и дроби, но что он должен продолжать?
— А?
Это гудит у него в ушах или летит самолет? Надо бы запретить самолетам кружить над школами. Свалится на школу этакая махина, жуть!
— Господин учитель, я неважно себя чувствую. Кендел спокойно кивает.
— Верю. И я неважно себя чувствую. И Шош, и Кертес, даже… — проницательными глазами обводит он класс и ловит взгляд, в котором безудержное веселье тотчас сменяется ужасом, — даже Арпад неважно себя чувствует. Арпад Чиллик. У кого такое прекрасное настроение, когда его товарищи путаются, тот уверен в успехе и наверняка хочет поправить их Чиллик, идите к доске.
Сорок ребят смотрят на Чиллика, как на воробья, которого ястреб отгоняет от стаи. Они моргают, точно перепуганные лягушки. Видно, опасно выдавать свои чувства.
— Продолжайте, Кертес! Валленберг, не глядите на часы! Я забыл объявить, что вместо следующего урока географии будет арифметика. Вероятно, это успокоит вас, Валленберг, и остальных тоже.
Класс сразу никнет, как роза, прихваченная заморозками, хотя и светит солнце.
Кертес снова поворачивается к доске, скрипит мел, и это поскрипывание заражает ребят.
— Не спешите, у нас есть время. Пока у вас все верно.
Мальчик сразу приободряется — Кендел знает, когда нужно слегка похвалить, — и решает задачу.
— Можешь идти, — говорит учитель, — ты исправил отметку, но впредь будь более собранным. Шош, возьми мел.
Атмосфера в классе разряжается, но Лайошу Дюле Ладо это уже не помогает. Он торопится, сбивается — голову ему замутил паровозный дымок, — и наконец Кендел отпускает его:
— Очень жаль. Я хотел поставить тебе четверку. Ступай. Твой отец на радостях, верно, обнимет тебя за твою тройку по арифметике — он ведь инженер и ждет от тебя успехов в математике.
И Лайош Дюла плетется назад к Кряжу. Теперь он мог бы спокойно сесть опять в лодку или в поезд, но не делает этого. Кендел одним ударом отсек легкие крылья фантазии, и глаза нашего юного друга затуманиваются слезами — ведь эта тройка, конечно, затянет темными тучами сияющее небо каникул.
Кряж подбрасывает ему записку.
«Плотовщик, не вешай носа!»
Ибо Лайош Дюла носит в классе прозвище Плотовщик,
Наш друг Лайош Дюла отдыхал как-то летом на Тиссе. Один из плотов, плывших вниз по большой реке, причалил к берегу, и добродушные плотовщики пустили Дюлу посмотреть плот. Осмотр этот продолжался каких-нибудь четверть часа, но с течением времени в устах мальчика все больше затягивался и окрашивался новыми красками. Минуты, проведенные на плоту, превратились сначала в часы, потом в дни и, наконец, в бурное, полное приключений настоящее путешествие…
— Ну вот… Главный плотовщик сварил суп с лапшой, я почистил рыбу… Лука, вина у нас было хоть отбавляй.
— И ты правил? — спросил Кряж, который в увлечении даже рот раскрыл.
— Один раз, — скромно признался Дюла, — всего один раз. Ну и ругал же главный плотовщик рулевого! И был прав, потому что там шутки плохи: жизнью людей рискуешь. Мы чуть не перевернулись.
— Меня бы туда… — сказал Бык, то есть Арпад Чиллик, и выпятил широкую грудь. — Я как взялся бы за руль!
— Да ты же, Бык, в конечном счете, относишься к крупному рогатому скоту, — вмешался Элемер Аваш, который благодаря своему острому языку заработал прозвище «Юрист» и был лучшим бегуном в классе. — Что бы ты делал на плоту? Вот, скажем, у кормушки… — и тут же кинулся наутек.
А Бык, выпучив глаза и тяжело дыша, бросился за ним. Но Юрист бежал легко, как проворный заяц от грузной овчарки, и явно его поддразнивал…
Эта поучительная беседа велась на перемене еще ранней весной, когда мартовский ветер будоражил кровь мальчишек и их воображение. С тех пор Дюла носит прозвище Плотовщик, несомненно куда более почетное, чем Блоха, Юрист и прочие, и от случая к случаю пополняет новыми подробностями рассказ о сплаве леса. Он даже начал сочинять книгу под названием «Лето на Тиссе».
И все же нельзя сказать, что он принадлежит к породе врунов. Об этом и речи нет. Дюла никогда не извращает фактов, а просто верит в свои фантазии.
Если, например, отец спрашивает, вызывали ли его в школе и какую он получил отметку, Дюла говорит правду. Если отец интересуется подробностями, Дюла и их сообщает. И если даже его ожидает наказание, он и тогда не скрывает правды.
В сущности, Дюла решительный и смелый мальчик, а некоторая склонность к фантазии никому никогда не причиняет вреда. Напротив, рассказывая проголодавшимся ребятам на перемене о жареной стерляди, он доставлял им огромное удовольствие: у его товарищей разгорались глаза, а у Дубовански начинали течь слюнки.
— Не мучай меня, Плотовщик, а то я помру, — бормотал неуклюжий верзила Дубовански и шел в буфет покупать булочку, чтобы покончить с революцией в желудке.
— Собственно говоря, почему тебя зовут Лайош Дюла? — спросил однажды Тимар, носивший в классе неблагородное прозвище Блоха.
— Потому что мои предки были Дюлами. Еще во время оно, — прибавил он излюбленное выражение отца, повергнув Блоху в глубокое раздумье.
— Как же так… Неужели все твои предки были Дюлами?
— Да, они были военачальниками, то есть «дюлами», еще в эпоху древних венгров.