Тернистый путь
Шрифт:
— Дуйсемби, — ответил я.
— Давай-ка сходим в какую-нибудь столовую, попьем чаю!
Мы попили чаю в одной неприглядной столовой на окраине города, затем осмотрели магазины. Одного из моих спутников звали Хабибулла, другого Хамза. Оба они учителя из города Шадринска.
— Попали в эти края по торговым делам, — утверждали они.
В руках одного из моих спутников был легкий чемоданчик, который он не выпускал ни на минуту. В магазине тканей, пока мои спутники узнавали цены, я увидел на прилавке свежий номер русской газеты и обратил внимание на телеграфное сообщение, набранное
«…В Венгрии установлена советская власть. Создан Совет Народных Комиссаров. Рабочий класс Венгрии телеграфирует в Москву, что Ленин — вождь международного пролетариата».
Я перечитал текст телеграммы несколько раз. Радость не вмещалась в моей груди, но я не выдал ее своим товарищам-татарам.
Вернулись на вокзал. Поезд в Славгород отправлялся вечером. На вокзале и привокзальной площади толпятся солдаты, конные и пешие. По форме нетрудно узнать чехословаков. Одеты они с иголочки, во все новое, шинели из добротного сукна, лица сытые, лоснятся, словно смазанные жиром. В тупике виднелся бронепоезд. Расспросив прохожих, мы узнали, что день-два тому назад большевистский отряд сделал налет на Татарку и чуть не захватил город. Перестрелка всполошила чехословаков. Город находился на военном положении, поэтому у всех отъезжающих из Татарки проверялись удостоверения личности и билеты. В кассе при покупке билетов также проверяли документы. Видя это, мы все трое смекнули, что билетов на поезд от Татарки до Славгорода нам не получить.
Оба татарина забеспокоились, что к ним могут проявить недоверие как к сомнительным, нездешним торгашам. Я же беспокоился, что мне просто не достанется билета.
И мы решили: дойти пешком до первой станции в сторону Славгорода, где не проверяют документов при продаже билетов.
Отправились пешком по кулундинской дороге. День выдался теплый. Снег подтаивал, слегка прилипал к подошвам.
К вечеру были уже на соседней станции. Порасспросили. Поезд из Татарки приходит в сумерках, документы не проверяли. Мы зашли в будку железнодорожника и напились чаю. Вечером взяли билеты и заняли места в товарном вагоне, который должны были прицепить к составу. Темно, места не обозначены, вкруговую сплошные нары. Пассажиров набилось до отказа.
Поздним вечером нас прицепили к поезду, и мы поехали в сторону Славгорода.
Утром, проснувшись, я долго не поднимался.
В вагоне светло от взошедшего солнца. Люди теснятся, словно сельди в бочке. Не поднимая головы, я тайком огляделся, нет ли знакомых.
Втроем мы купили съестного, набрали кипятку и сели завтракать. Люди сначала вполголоса, а затем громче и громче заговорили, перебивая друг друга. В вагоне почти все русские, простые деревенские мужики. Кроме них ехали два черномазых, круглолицых казашонка, возвращались с учебы. Выделялись трое хорошо одетых мужчин — они оказались фельдшерами.
На одной из станций я купил на базаре пирожки с творогом и принес их своим попутчикам-татарам. Они отказались:
— Дуйсемби, мы только что поели, зачем ты это принес?
Я настойчиво начал их угощать. Сидевший неподалеку фельдшер обратился ко мне.
— Кто торгует пирожками?
— Простые бабы.
Фельдшер
— Не надо их есть, живот будет болеть! Я на ломаном русском языке ответил:
— Пусть болит!
Фельдшер засмеялся и, пытаясь пояснить мне, стал пальцем указывать на свой живот:
— Вот это будет болеть: не ешь, плохо!
Сидевшие вокруг от нечего делать уставились на нас. Я махнул рукой на предупреждение фельдшера и начал совать в рот пирожки с творогом, приговаривая:
— Если заболит живот, смерть, что ли, будет? Нам, что смерть, что ходить живыми, все равно!
Фельдшер удивился.
— Почему все равно?
— А что нам жалеть? Посмотрите на меня… На мою одежду… Мне все равно, я не боюсь смерти. А вот ты не умирай! Тебе нужно жить. Вид у тебя хороший, одежда хорошая. Вон какие имеешь золотые часы. Умрешь — пропадут. А я не боюсь смерти!
— А почему ты не боишься смерти? — допытывался фельдшер.
— А чего мне ее бояться? Я вырос в подземелье. Если умру, снова попаду туда же. А если бы я не хотел умереть, что бы ты сделал, как мне помог? Всех в конце концов поглотит черная земля!
И мы с фельдшером вступили в спор. Я нарочито грубым языком доказывал фельдшеру его ошибки. Окружающие, посмеиваясь, внимательно нас слушали. Несколько мужиков кольцом окружили нас. Большинство было на моей стороне.
В конце концов фельдшер признал себя побежденным и спросил в упор:
— Ты все же кем будешь?
Я немного растерялся, но не подал вида и ответил:
— Казах я!
Подошел другой фельдшер, смеясь, протянул мне руку и крепко пожал:
— Молодец, хорошо!
Мои татары удивленно глазели на меня и стали мною интересоваться, как будто впервые увидели.
— Дуйсемби, прекрасно! Откуда у тебя столько неожиданных мыслей? Ты словно ученый говорил. У тебя какое образование?
— Небольшое. В Омске две зимы ходил в вечернюю школу для взрослых. Кое-что мне запомнилось со слов учителей. Сами подумайте, откуда я могу что-то знать?
— Нет, ты говоришь нам неправду. Ты не из недоучек, — заключил один из татар.
Второй поддержал:
— Да, да, вид у тебя как у образованного человека.
Потом мы завели разговор о политике. Я внимательно слушал, интересно было узнать подробности жизни татар и башкир.
— А кто сейчас вами управляет, какая власть? — спросил я.
— Сейчас у татар и башкир своя власть. Большевики дали нам автономию!
Притворившись совсем отсталым, я поинтересовался:
— Неужели отдельно от русских? Сами по себе установили ханство?
Оба взглянули на меня с усмешкой.
— Нет, когда автономия, то ханства не бывает. По-русски говоря, образовалась республика, — пояснили они.
— Откуда мне знать? Я подумал, что у вас, как у казахов.
— А разве у казахов есть хан?
— Есть. По имени Букейхан, — ответил я.
Оба громко рассмеялись и стали доказывать, что Букейхан вовсе не хан и что ханы — это вообще плохо. Они начали ругать башкирского Заккия Балитова. Говорили также о том, что малым народностям, входящим в состав России, никто, кроме большевиков, не даст свободу.