Тернистые тропы
Шрифт:
Старший офицер взглянул на Светлану Онисину с показным, нарочитым ожесточением:
– Детей уберите. Быстро!
Один из работников НКВД подошел к пианино, посмотрел в ноты, сбросил их на пол, открыл верхнюю крышку и заглянул внутрь инструмента. Посветив фонарем, он увидел какой-то клочок бумаги и полез его доставать, задев струны рукой. Раздался противный резкий звук, напоминавший душераздирающий вопль.
– Дядя, не трогайте пианино! – не выдержал стоявший возле мамы Кирилл.
В раздражении офицер обернулся на мальчишку и злобно прикрикнул на Онисину:
– Я что, непонятно сказал? Детей убрала!
– За речью следи! –
В этот момент лицо оперативника угрожающе скривилось, и он нанес резкий удар в челюсть Онисина. Тот упал на пол. Светлана Матвеевна от ужаса закричала и сцепила руки вокруг детей.
Георгий ринулся на помощь к отцу.
– Папа! Что вы делаете?!
Опомнившись, мать успела схватить Георгия и затолкала его в детскую вместе с Кириллом. На всякий случай плотно закрыла дверь в комнату. В этот момент Светлана Матвеевна подумала, что сейчас нужно вести себя сдержанно, и, когда вся ситуация разрешится и окажется глупой ошибкой, ее муж непременно вернется домой. Лишь бы там разобрались поскорее и этот страшный сон закончился. Надежда на спасение – единственное, что удерживало Онисину от желания броситься выручать любимого, ни в чем не повинного супруга. «Это злые языки, а может быть, дело рук завистников. Сейчас время такое, всех проверяют, вот проверят его и поймут, что это ошибка, извиняться будут. Тогда Андрюша вернется домой, и все будет по-прежнему. Надо только, чтобы дети не вели себя плохо, не говорили лишнего. Правда восторжествует», – думала женщина.
Так же думал и сам Онисин, когда офицер приказал своим подчиненным:
– Все, поехали!
Андрей Сергеевич не мог поверить, что его считают преступником.
– Ребята, дайте хотя бы куртку надеть… – произнес он, но, похоже, эта просьба была излишней.
– Там тепло, – бросил офицер и распорядился, чтобы энкавэдэшники тащили Онисина в воронок.
Двое из них заломили руки Андрея Сергеевича и вывели его из квартиры. Несмотря на невыносимую боль в локтях и не менее болезненное унижение, он на прощание успел крикнуть супруге:
– Света, дорогая! Мы там разберемся, и я вернусь!
Входная дверь с шумом захлопнулась, оставив Светлану Матвеевну и ее сыновей в ужасающей тишине. В квартире царил разгром, словно ее ограбили. Разбросанные вещи и перевернутая мебель напоминали, что это не приснившийся кошмар, а страшная реальность.
«Куда бежать? У кого просить помощи?» – мысли хозяйки квартиры неслись галопом, а решений для навалившихся проблем не было. Женщине стало страшно за себя и детей. «Что теперь будет? Вдруг я больше не увижу мужа?» – думала она. Чтобы не напугать сыновей приступом отчаяния и паники, она зажала руками рот и беззвучно зарыдала.
Георгий и Кирилл поняли, что плохие люди ушли, вышли из своей комнаты и бросились к плачущей матери. Они обнимали ее, пытаясь утешить:
– Мама, все будет хорошо. Папу ведь отпустят?
– Конечно, это недоразумение, – стараясь усмирить истерику, твердила Светлана Матвеевна.
Так в благополучной советской семье Онисиных случилось горе, которого не ждали. Судьба круто развернулась по отношению к ним: Андрей Сергеевич Онисин, уважаемый и порядочный советский гражданин, муж, отец, стал одним из тех, кого в 1936 году посчитали врагом советского народа.
Его супруга пыталась собраться с мыслями, чтобы понять, как лучше действовать, куда писать, к кому
Тишина упала на квартиру Онисиных и, словно тяжелое ватное одеяло, все накрыла собой; лишь время от времени ее нарушали капли воды из крана в кухне: монотонно, громко и тяжело они отрывались и падали в раковину. Это падение заставляло ребят вздрагивать, а Светлану Матвеевну – прислушиваться и изредка поглядывать в дверной глазок. Женщина кружила по квартире, нервно водила рукой по лбу, терла его, покусывала пальцы. Братья невольно переставали делать вдохи и выдохи и замирали, когда материнские глаза то безумствовали, то потухали; Георгий и Кирилл, с бледными лицами, без привычных улыбок и переглядывания, были объяты смутными думами, но, несмотря на случившееся с их отцом, они поклялись сами себе никого и ничего не бояться.
С присущей ей суетливостью Светлана Матвеевна постаралась уложить сыновей спать, вероятно, решив, что так для них будет лучше. На вопросы о «милиционерах» она не отвечала, пропускала мимо ушей и без улыбки, но, разумеется, крепко обняв и поцеловав ребят, удалилась из комнаты.
Онисина хранила молчание даже на кухне. Порывистым движением поставила на электрическую плиту белый эмалированный чайник и упала за стол. На нее снова накатило отчаяние, ведь она начала замечать, как здесь тихо без любимого Андрюши. Рывком выключив плиту, не успев заварить себе чаю, она зарыдала и, утомленная слезами, уснула сидя на кухне.
Новый день, как и предыдущий, никакой радости не принес.
Доверие учеников музыкальной школы к Кириллу Онисину, мягко сказать, пошатнулось: его утренняя попытка поздороваться с ребятами увенчалась неудачей. Дети вдруг стали относиться к нему настороженно, а восьмилетний Геннадий Ушаков, перегородивший дорогу Кириллу, даже обозвал его предателем.
– Пошел вон! – крикнул задира. Его ноздри бешено и опасно раздувались, а грудь тяжело поднималась и опускалась.
– Генка, ты чего? – глаза Кирилла медленно заполнялись слезами. Затем он обратился к другим мальчишкам, стоявшим позади Гены: – Эй, ребята, вы что, обиделись на меня из-за грамоты? Злитесь, что я ее получил? Так это же обычный концерт!
– Ты – предатель! – крикнул кто-то из учеников музыкальной школы.
– Неправда! Никого я не предавал!
– Отец твой – предатель Родины! Мне папа вчера сказал, что все видел! Так что уходи, пока цел, так лучше будет!
– Не ври! Ничего твой папа не видел! Мой отец не предатель!
Но крики толпы заглушили оправдания Кирилла. Школьники все громче и громче скандировали обжигающее: «Предатель!»
Лицо Кирилла приняло обиженное выражение. Его затрясло.
– Замолчите! Хватит!