Тернистые тропы
Шрифт:
– Пойдем на вокзал, – коротко распорядился Георгий.
– Зачем? Что ты собрался там делать? – лицо Кирилла сделалось капризным.
На глазах братьев Онисиных все покидали свои места и бежали к вокзалу.
– Среди заключенных может быть и наша мама! – дрожа и задыхаясь, вскрикнул Георгий.
– Глупости! Что ей там делать? Не пойду я никуда!
Ноги Кирилла налились свинцом, он злился и этим жутко рассердил старшего брата: тот чувствовал, как волна раздражения накрывает его все больше. Он уже хотел устроить братишке взбучку, хорошую трепку
– Сказано – сделано! – Георгий, скрипнув зубами, строго обратился к брату.
– Нет! – взвизгнул тот.
– Замолчи!
В Георгии росла странная убежденность, что сомневаться нет времени – на вокзал нужно лететь изо всех сил. Он подтолкнул Кирилла к выходу с рынка, и тот, поджав губы и опустив голову, впервые очень остро ощутил, что старшего брата сейчас действительно нужно слушаться.
К Онисиным, судорожно бегущим к перрону со скрипящим грузовым составом, присоединялось все больше людей. Казалось, что вагоны, предназначенные для заключенных, пропитаны ненавистью и током: захочешь узнать, что кроется за железной занавеской, – и твои и без того ломающиеся суставы пронзит высоковольтный удар!
Конвойные храбро маршировали, вереницей ведя перепуганных заключенных, похожих на марионеток. Одна из них споткнулась, растянулась на земле и застыла на месте.
– Давайте руку, – Светлана Матвеевна приблизилась и наклонилась к упавшей молодой женщине. Та протянула ей руку в ответ, заставив пальцы сомкнуться.
– Спасибо, – ответила женщина, вставая и испуганно дергая головой в разные стороны – ей казалось или, может, ей внушили, что за ней наблюдают.
– Скажите, куда нас ведут? – спросила у нее Онисина. Она не была до конца уверена в том, что происходит.
– Милочка, ты разве не поняла? Умирать! – ужас, поселившийся в глотке женщины, наконец нашел выход.
«Нет! Пожалуйста! Нет! Ради Андрюши! Ради моих детей!..» – скулило нутро Светланы Матвеевны, а голова отказывалась работать как надо.
– Как вас зовут? – спросила она у женщины.
– Сима. А тебя?
– Света.
Сквозь хаос и гул молодой конвоир, в душе которого зарождалось дурное настроение, сумел расслышать робкий разговор двух обездоленных женщин. Напрасно они сдружились, ведь их болтовня пришлась ему не по вкусу. Подойдя к ним и широко раскрыв глаза, конвойный, чувствуя неприязнь, крикнул так, что изо рта полетели брызги:
– Ну-ка замолчали обе! Я кому сказал!
Дело было в том, что проявлять интерес друг к другу этапируемым строго воспрещалось. Сима с покрасневшими глазами и черными кругами под ними вдавила голову в плечи и отскочила от Светланы Матвеевны. Онисина испуганно взглянула на подругу по несчастью.
Дальше Светлана Матвеевна шла, уперевшись обиженным взглядом в затылки идущих впереди. Как страшно колотилось ее сердце! Живые изнутри и мертвые снаружи, люди в колонне походили на восковые фигуры: бледные, желтые, истощенные, с пугающими лицами, впавшими обезумевшими глазами они пялились в одну точку.
Каждый вокзальный
Женщин группами останавливали у каждого вагона и разворачивали лицами к входу. Зрелище было страшным. Вооруженная охрана, сдерживая помешательство провожающих, сердито хмурилась, задирала носы, окрикивала, чтобы не думали делать пакостей.
Как несправедливо: дети Светланы Матвеевны изо всех сил бежали к своей матери, но ноги почему-то подводили их, словно какое-то невезение сдерживало, не позволяло им подбежать ближе. Примчавшись на перрон, Георгий и Кирилл в конечном итоге не сумели увидеть мать. Казалось, вероятность встречи улетучилась.
Сборище зевак и провожающих придавало всей этой картине странную неопределенность и горечь. Разумеется, Георгий считал, что если задуманное не бросать, а довести до конца, то все у них обязательно получится. И он, еще незрелый юноша, вдруг проявил взрослую реакцию – сумел растолкать людей и крикнуть во весь голос:
– Мама! Ма-ма! Мам!
Но звук его голоса не смог возвыситься над общим шумом и гулом и словно рассыпался на кусочки. Вокруг дышала и двигалась толпа. Георгий держал за руку брата так, как лев держит в своих лапах добычу и так, будто его брат ничего не весил. Кириллу было страшно в скопище людей, и страх его был жутким, леденящим маленькую душу, и казалось, что она вот-вот лопнет.
По-прежнему не сводя глаз с вагонов, Георгий в ярости продолжал звать мать, но вокруг, куда ни глянь, высились конвоиры и толпились чужие, холодные люди.
– Мы найдем ее! – услышал он свой собственный отчаянный крик.
Он схватил брата за бока, вонзив ставшие свинцовыми пальцы в его хрупкое тельце, и не просто подсадил, а по-олимпийски подбросил его на фонарный столб.
– Лезь! – взвизгнул Георгий.
Он был уверен, что за каждой борьбой стоит торжество.
– Я не умею! Я никогда такого не делал! – судорожно втягивая воздух, всхлипывая и заикаясь, пискнул младший Онисин.
– Ухвати ногами столб и подтягивайся на руках! Ну же! Давай!
Потные руки Кирилла ощущали тяжесть собственного тела – его силы, казалось, уходят, и он соскальзывал со столба…
– Пожалуйста, Кирилл, смелее! Пожалуйста… – крик Георгия перешел в мольбу.
Он робко, слабо, невнятно повторял одно и то же, продолжая подсаживать Кирилла. Раскаты голосов конвоиров звучали в ушах, пулями били в виски. Склоненные, беспокойные фигуры жен врагов народа поднимали лица – собственно, лиц уже не было, остались лишь черные тени, которые съели все черты, – умоляюще, жалобно, боязливо, но военизированная охрана монотонно и размеренно запускала их пачками в вагоны с отношением лишь чуть лучшим, чем к скоту.