Теория бессмертия
Шрифт:
Кто, где и когда научил её жестам, неожиданным и прекрасным, подчёркивающим совершенство линий её руки, шеи… афиширующим её маленькие, или беспредельные желания.
Татьяна укусила бы за нос любого психоаналитика, который предложил бы помощь выпотрошить что-то подходящее из её внутренней жизни. Потому что сама была бессильна по отношению к идеи, будучи только человеком, и не будучи словом… и потому, для обладания действительностью, свой монолог ей надо было сначала пропустить через существо, составляющее мир замкнутый,
Важно, что к установленному сроку Татьяне надо было без посторонней помощи вспомнить всю свою прожитую жизнь и перевести всё в слова. Только вспоминалось незначительное, глупое. Из-за того, что яркого и героического было мало.
В прошлом она не сделала ни одного шагу навстречу собственной славе, и в неординарных ситуациях только трусила и дулась на всех фигурантов таких ситуаций.
Это потому, понимала она, исследуя теперь своё прошлое, что, не сознавая сути, она таким способом, по-иному создавала свой образ для внешнего мира. Что культивировала она свою «неповторимую» личность, своё «я», каким-то странным методом — всё отрицая.
Чтобы утвердиться в оригинальности и неповторимости своей личности, она с риском, быть полным нулём, вычитала из своего «я» всё новое, модное, оригинальное, культовое, оставляя себе только самую свою суть.
Вообще, это было несвойственным для неё — ничего не изобретать при любовном пожаре так же как и при сексуальной истоме. Вот и появились такие факты, которые означали нечто совершенно противоположное: мечтательство, разная сентиментальная женская глупость.
Однако она всё равно отрицала, что могла, в противоположность своим знакомым и близким, которые с удовольствием прибавляли к своему «я», чтобы оно стало более ощутимо и зримо, разные хобби или какие-то странные увлечения, используя всё: собак, кошек, богов.
Это делается просто. Надо всего лишь разделить своё одиночество с Иисусом Христом, Буддой, любовником, с литературным героем, причем, стремясь, полностью отождествляться с ними: «мадам Бовари — это я!»
Исторический дух процессуален. Но у Татьяны с духом сложилась ситуация иная, чем при обычном воспоминании. Накатило такое настроение, что снова она не желает никаких и ни с кем компромиссов, хочет только на всё обижаться, за то, что всё это так бездарно прошло и так трудно это «прошло» сейчас реставрировать.
Ежедневная диктовка в микрофон сделала её несколько радикальной в самооценках и обидчивой, потому что постоянное вспоминание, препарирование и разглядывание собственной жизни, её текстуры, часто вызывало боль.
За дверью не уходили. Татьяна выключила микрофон, решила сходить и выяснять, кто там колотится.
— Кто там?
— Котиков.
Татьяна открыла, и Миша Котиков тут же надвинулся на неё с большой коробкой в руках.
— Господи! Опять ты притащил какое-то барахло! У меня уже не квартира,
— Ну вот. У исповедуемого появилось лёгкое отвращение к аксессуарам дознавателя?
— Да!
— Сегодня я попытаюсь это чувство дезактивировать. В этой большой и нехорошей коробке находится маленькая хорошая коробка, перевязанная красной ленточкой, а в ней очень красивый торт.
— Ну, тогда, милости прошу в дом, талантливого математика, который, вместо того, чтобы стать гениальным, торгует компьютерами и развращает женщин тортами.
Татьяна отодвинулась, уступая дорогу гостю.
— Ох, ох! Покорнейше благодарю за гостеприимство ужасно талантливого филолога, который вместо того, чтобы проповедовать или преподавать, прячется за конторку в библиотеке, всех критикует, и ещё выдаёт прыщавым студентам книжки сомнительного содержания.
Отбился Миша Котиков.
Михаил Котиков, заместитель генерального директора ЗАО «Компьютер и сыновья», прошёл мимо Татьяны прямо в комнату, поставил на пол коробку, и только потом вернулся к ней в прихожую, чтобы разуться и раздеться.
Они познакомились полгода назад на презентации, в новом торговом центре фирмы.
Командовал парадом Котиков. Таня пришла не специально, просто уступила просьбам изнывающей от одиночества подруги и составила ей компанию.
Пришла и увидела компьютерного полубога — рыжеватого блондина с огромными тёмными глазами, ответственного за презентацию.
Одетый по-деловому, в новый светлый костюм, полностью упакованный и застёгнутый, конвульсивный и наглый, суетливый, смешной, излучающий отчаянное добродушие — резвящийся бес информации и торговли.
Он прельщал гостей договорами, системами скидок, сертификатами, ценами…
Он был повторением всех подобных презентаций, но несколькими тонами выше, так что, неожиданно, всё это представление возросло не только количественно, но и в самом своём качестве оно стало иным, более парадоксальным и восторженным.
— Ах, какие глаза у этого мужика! Как смарагды: чёрные с кровавой искрой… Как свежее смородиновое варенье на солнце!
— Однако! Вон там… видите, женщина в зелёном. Как она значительна!
Татьяна была в шелковом зелёном костюме: короткая юбка и очень длинные рукава, узкий, в два пальца, блестящий, фиолетовый воротник и кружевная чёрная блузка. Всё это весьма удовлетворяло её настроению, а также предстоящим, не имеющим смысл, или бессмысленным событиям.
Не обязательно было даже упоминать какие на Тане были костюм и блузка на той презентации, потому что дело было совсем в другом: сразу выделялось непомерное значение её глаз, которые так и играли ва-банк, сверкали внутренней, сжигающей себя красотой. Глаза были даже важнее того, о чём она говорила с подругой — казалась, она говорила ради глаз, по причине их сияния.