Теофил Норт
Шрифт:
Куда обратиться за достоверными сведениями о Памеле Ванвинкль?
Вдруг я вспомнил о Билле Уэнтворте. Я попросил его уделить мне полчаса. И вот в конце дня я снова оказался в его кабинете, заставленном блестящими кубками. Я рассказал ему об уроках немецкого, о постоянных помехах и о том, до какого холопского положения опустился мой друг.
— Билл, давно вы знаете полковника Ванвинкля?
— Дайте сообразить. Памела Ньюсом — в таком качестве я ее знал — привезла его сюда летом двадцать первого года, как только они поженились.
— А ее вы знаете давно?
— С детства. Летом она бывала здесь каждый день: после свадьбы почти не показывается. Родители ее — старые ньюпортцы.
— Многие из здешних знают, в какой она его держит узде?
— Мистер
— Как получилось, что она одна распоряжается такими большими деньгами?
— Ньюсомы — не столько семья, сколько акционерное общество. Каждый отпрыск, достигнув двадцати одного года, получает большой пакет акций — говорят, свыше миллиона — и продолжает получать ежегодно… Она была трудным ребенком. Не ладила с родителями. Может быть, поэтому осенью двадцатого года, когда состоялась помолвка с полковником, родители отдали ей дом в Ньюпорте, а сами стали ездить на лето в Бар-Харбор.
— Простите за грубость, Билл, но правда ли, что она такая выжига, как о ней говорят?
— Моя жена — старая приятельница их экономки, миссис Идом, прекрасной женщины с твердым характером. Миссис Идом бывала у жены по воскресеньям. У нее просто сердце разрывалось при виде того, что вытворяет Памела с полковником. Вы не поверите, что делалось в этом доме. Миссис Идом приходила к жене отвести душу.
— Билл, а почему у полковника так мало друзей?
— Он всем нравится, его не только почитают, но и любят. Однако и женщинам и мужчинам просто неловко наблюдать эту картину. Понимаете, мистер Норт, до войны тут было немало молодых бездельников — они только развлекались, и никто их за это не осуждал. Но времена изменились. Теперь они работают, даже если не нуждаются в деньгах. Безделье не в моде; над ним потешаются. И всем ясно, как скверно оно влияет на человека. Сколько раз мы видели, что значит бедному жениться на очень богатой: она щелкает бичом, а он прыгает сквозь обруч, как мартышка.
Я описал ему молодого человека, который слишком рано пережил свой «звездный час», и это надломило его волю и жизнеспособность. Потом я рассказал ему, как Рип хочет опереться на меня в попытке обрести хоть какую-то свободу.
— Что ж, если вы имеете на него влияние, уговорите его поступить на работу. Если то, что я слышал, — правда, у него нет ни гроша. Он должен пресмыкаться, чтобы получить карманные деньги, а она может дать, а может и не дать. Сейчас я вам расскажу историю, которую никому никогда не рассказывал, но вам я доверяю. Когда он приехал сюда на второе лето, совет директоров казино избрал его почетным членом. Я попросил его заехать накануне, чтобы объяснить ему, какая церемония предусмотрена для такого случая. Я спросил, не захочет ли присутствовать и его жена, но позже он позвонил, что на церемонию она приедет, а на утренней репетиции быть не сможет, потому что занята в одном из своих обществ по защите животных. Он приехал — видеть его всегда приятно, хороший малый и прочее. Я говорю ему, что будет фотограф: нам хотелось повесить у себя его портрет. Видите, вот он. Прессе мы не раздаем своих фотографий — только во время теннисного турнира. Я намекнул ему, что совету директоров было бы приятно, если бы он надел летную форму и ордена. Он ответил, что форма и кое-какие медали у него сохранились. Ведь ему приходится сидеть на трибуне, рядом с мэром, во время парада Четвертого июля. Какие ордена лучше надеть? Я сказал, что у нас рассчитывают увидеть на нем три главных американских ордена, французские и английские. «У меня их нет, Билл», — говорит он и ухмыляется. Знаете его ухмылку?
— Да, он всегда ухмыляется, когда заходит речь о его военных заслугах или о его популярности.
— Он сказал, что в первый год после свадьбы хотел купить жене подарок на день рождения и взял деньги под залог своих орденов у торговцев медалями и военными трофеями в Нью-Йорке. И ведь знаете что: на церемонию она не явилась. Ненавидит его славу, боится, что она «вскружит ему
— Спасибо, Билл. А какую-нибудь работу ему предлагали?
— Конечно, предлагали — при такой-то известности! Директором компаний и тому подобное. Она и слышать об этом не хочет. Вы же знаете: он выходец из западной части штата Нью-Йорк. Губернатор хотел учредить для него специальную должность, если он переселится в Олбени. Начальника полиции штата, с жалованьем, мне говорили, двадцать тысяч в год. Жена только посмеялась. Для нее это гроши. Говорит, что это просто унизительно.
— Правда, что она кормит семью солониной и супом из кормовой капусты?
— А-а. В городе о ней всякое рассказывают. Но консервы она покупает оптом.
Выходит, все же полезно спросить совета у дельного человека.
Утром следующего воскресенья мы сидели в библиотеке клуба и весело осваивали неправильные глаголы. Рип достиг того уровня в изучении нового языка, когда слова, прежде знакомые только по написанию, входят в живую речь, и это вдохновляет студента.
— Na ja, Herr Major, ich kenne Sie [19] .
— Und ich kenne Sie, verehrter Herr Oberst. Sie sind der Herr Oberst Vandewinkle, nicht wahr? [20]
19
ага, господин майор, я вас знаю (нем.)
20
И я вас знаю, уважаемый господин полковник. Вы полковник Ванвинкль, не так ли? (нем.)
— Jawohl. War das nicht ein Katzenjammer uber dem Hiigel Saint-Charles-les-Moulins? Dort haben Sie meinen linken Fliigel kaputt gemacht. Sie waren ein Teufel, das kann man sagen! [21] Рип выглянул в окно.
— Господи! Смотри, жена!
И точно: там стояла машина, а шофер уже шел по дорожке. Раздался звонок.
— Иди вниз. Сделай вид, будто ты здешний управляющий. Скажи, что я велел до часу дня меня не отрывать.
Я надел свою куртку («ЙЕЙЛ, 1920»).
21
Так точно. Ну и гадко мне было над высотой Сен-Шарль-ле-Мулен. Вы мне там разделали левое крыло. Сущий дьявол, вот что я могу вам сказать (нем.)
— В таком виде я не могу быть управляющим. Скажу, что я — член клуба… Что-нибудь придумаю.
Я медленно спустился вниз и отворил дверь.
— Сэр, приехала миссис Идом и желает поговорить с полковником Ванвинклем.
Я взглянул на машину, где сидела «миссис Идом» под густой коричневой вуалью, и громко сказал:
— Он, по-моему, распорядился, чтобы ему не мешали. Что-нибудь дома стряслось? Пожар? Аппендицит? Укусила бешеная собака?
— Не-ет… не думаю.
— Обождите. Сейчас узнаю, можно ли его видеть. Скажите миссис Идом, что немецкий учитель полковника терпеть не может, когда прерывают урок. Все его боятся как огня.
Рип поджидал меня на лестнице.
— Она выдает себя за миссис Идом и желает с тобой поговорить.
— И будь уверен, войдет. Ее ничто не остановит.
— Я запру дверь наверх. Сейчас уже половина первого. А сам побуду внизу и составлю ей компанию.
— Черт возьми, я хочу послушать, что ты ей скажешь. Лягу на пол галереи для музыкантов. Снизу она меня не увидит.
Я снова пошел вниз, запер дверь на лестницу, спрятал ключ в карман, взял номер «Яхтинга» и уселся читать. На галерее послышался шорох. Это Рип завернулся в покрывало и лег на пол. В дверь опять позвонили. Я открыл и очутился лицом к лицу с весьма решительной дамой. Она откинула вуаль — это была очень красивая и разъяренная молодая особа. Распахнув дверь, она шагнула мимо меня в комнату.