Тени ниндзя
Шрифт:
Через некоторое время я пришел в себя, стоя у окна и уткнувшись лбом в холодное стекло. Порезанная ладонь обмотана полотенцем. Вроде не болит. Я стоял и бездумно таращился на покрытый снегом ночной город. По Энгельса с шорохом проносились редкие машины. Сколько времени? Отклеившись от стекла, я потащился в ванную. Из зеркала над умывальником на меня глянула покойницкого вида бледная физиономия. Может, я спятил? Шизнулся, рухнул с дуба, сбрендил, сдвинулся по фазе? Ведь это всего лишь сон! Какого пня? Так недолго и боты заломить!
Однако что-то внутри говорило мне, что это – не просто
Однако, пока прибирался, спать расхотелось. Да и страшновато как-то. Вдруг снова приснится эта жуть. Я осмотрел свое ранение. Не такая уж и большая дырка. До свадьбы заживет! Налил еще соку в новый стакан и вернулся в комнату. Там все еще властвовала луна. Но я это дело пресек, включив торшер, и уселся за стол. Может, зарисовать сон? Но почему-то мне показалось, что это не самая лучшая мысль. Вместо сна я набросал карандашом на листе бумаги спящую Светку. Лунные полусферы грудей, темные соски, изгиб бедра, мягкую складочку между бедром и низом живота. Это место мне кажется особенно сексуальным.
Светка что-то пробормотала во сне и повернулась на бок. Ее грудь… Оп-с! А мы не спим!
– Что, художник, – проворковала она, – будешь только смотреть?
– Отнюдь, – сказал я и бросил карандаш. Идет он к воронам, этот сон.
Я не знал тогда, что это – только начало.
В кои-то веки я надел каску. Никогда не надевал. Это особый шик. Обычно на стройплощадке в касках не ходит никто. Хотя положено. Каску может надеть прораб или другое начальство, но мы, каменщики и стропаля, – не надеваем. Западло. Однако я надел. И она спасла мне жизнь.
Серые от ошметков раствора подмости. Серый снег. Мы выводим десятый этаж. Я положил два облицовочных кирпича ложком, [14] один тычком, для перевязки, и, остановившись, поискал взглядом молоток-кирочку. Нужно отколоть «собаку». Молоток обнаружился возле полупустой банки с раствором. Я бросил кельму на выведенную стену, сделал пару шагов и наклонился за молотком. Подать-то некому. Я молодой, а потому – без подсобника. Кирпич, раствор – все сам…
Рукоятка кирочки, отполированная до блеска рабочими рукавицами, как влитая легла в руку. Я взвесил в ладони кирпич и наметил точку удара. В этот момент кто-то спрыгнул на мою подмость, но я не обратил внимания. Правильно отколоть «собаку» – это особое умение… Что-то щелкнуло меня по каске. Легонько. Маленький сухой комочек раствора. Он еще медленно поворачивался у меня перед глазами, падая на грубые доски подмости, когда внутри меня что-то предательски дрогнуло. «Откуда раствор?! Я же на самом верху!» Взгляд взлетел к небу и встретился с беззвучно падающими на меня днищами трех поддонов с кирпичом, перехваченными стальными змеями строп. На мгновение возникло и пропало видение ущелья, переполненного дико кричащими людьми в доспехах. А потом поддоны с грохотом врезались в доски подмости, выбив из них сухое крошево старого раствора…
14
Ложок – длинная сторона кирпича, тычок – короткая. «Собака» – кусок кирпича в одну четверть. Кельма – мастерок (стр. жаргон).
Как
Тупо взглянув на кирпич в руке, я резко ударил молотком. Классическая «собака»! А что-то внутри сказало: «Это предупреждение! Поддоны – это предупреждение…» О чем?
Тогда я не мог этого знать. А вскоре происшедшее забылось. Вал новой информации обрушился на меня. Тренировки отнимали все свободное время. В промежутках приходилось торчать с парнями у метро, отлавливая кандидатов в ниндзя. Временами мне снились яркие удивительные сны про мир под изумрудно-зеленым небом. Но эти сны были светлы и полны тайны. В них больше не было надрыва и боли. И предупреждение спряталось в тайниках памяти.
Зима пролетела как одно мгновение.
Глава 4
Санкт-Петербург. Парк Екатерингоф. Март 1992 г
– Это здесь! – Колька остановился. Вокруг нас шелестели под холодным ветром голые ветви кустов. Минус двадцать. Снега по колено. Вот такая хреновая весна.
– Где?
– Там, за кустами. Тут должна быть тропинка…
– А ты говорил, что здесь никто не бывает.
– Зимой – да. – Коляныч пригнулся, что-то высматривая. – Ага! Вот она. Пошли, только тихо.
– Так никого же…
– Т-с-с! – Он приложил палец к губам. – Никого – это точно. А вот насчет «ничего»… Что-то здесь точно есть…
Конечно, Колька знает, о чем говорит. Он занимался у Кутузова еще три года назад, когда я бороздил моря. Бросил через год по причинам, о которых предпочитает умалчивать. Учитель его не вспомнил, когда он пришел записываться снова и, единственный, правильно ответил на вопрос. Еще бы! Он уже знал ответ…
А это место… Коляныч говорит, что здесь они в ту пору занимались. Прямо посреди парка. А Учитель выбрал место неслучайно. По словам моего друга, здесь живет Дух. И Колька, добрая душа, решил мне его показать. В такой-то дубак!
Я поежился – куртка у меня дохленькая – и следом за другом полез через сугробы к едва заметному просвету в кустах.
Оба на! Да ведь тут настоящий остров! Окруженный глубоким рвом, поросший здоровенными деревьями, он показался мне мрачным и заброшенным. Наверное, из-за того, что мост, переброшенный через ров, представлял собой две обледенелые металлические балки, сиротливо чернеющие на фоне белого льда под ними. Когда-то сверху был настил. Широкий, метра три, а в длину – все двадцать.
– Ты что, – свирепо прошептал я, – хочешь туда перейти? По этим ниточкам?
Я не преувеличивал. Балки были шириной в ладонь или чуть больше, скользкие даже на вид. До поверхности льда от них – метра два.
Колька прищурился.
– Что, страшно? – Вот зараза, издевается!
– Если один из нас гробанется, думаешь, второй дотащит его?
– Ладно тебе, – примирительно прошипел он, – неужто не интересно? Если хочешь, можешь рассматривать это как Малое Посвящение.
Тоже мне, сэмпай! Хотя праздновать труса и упираться – западло. Я кивнул.