Тени колоколов
Шрифт:
Вон соловецкий архимандрит Илья новое книгопечатание назвал «мором». Об этом ему написал монах Дионисий, который когда-то на лодке возил его на соловецкую Голгофу.
«Илья тебя, святейший, вором называет, — пишет Дионисий. — Мол, из ризницы нашего монастыря ты украл золотой нагрудный крест и дорогие книги…»
«Поставлю Новый Иерусалим — и снова в Соловках уединюсь. Жди тогда, Илья-праведник, я прощу тебя!» — защемило в груди у Патриарха. Крикнул Епифания и попросил пить.
Иерей принес кувшин кваса.
— Спи, Святейший,
«Так Бога снова к кресту прибьют. Прибудет он, а здесь новые пилаты его ждут, — оставшись один, Никон снова окунулся в свои раздумья. — Даже царь такой же, иуда. В последнее время почему-то на меня косо посматривает. Боярами натравлен…» Вспомнился и Богдан Хмельницкий, который уже на том свете. Болезни и заботы его жизнь укоротили. Теперь и верного защитника нет, на Зюзина же надежда плохая.
Спасительный сон до утра так и не пришел к Никону.
Пролетела осень, весна снега растопила, а русские полки всё ещё стоят на одном месте. Какие думы у государя, почему он вперед не двигается? Петр Потемкин, посланный к Финскому заливу, Никону прислал добрую весть: «…Враг отступил, хотя и умеет драться. К Ладоге через Новгород вышли. Зимой — на санях и верхом, весной, когда Волхов освободился ото льдов, сели мы на суда — и до озера. С хлебом и солью нас встречали, показали крепость, куда финны попрятались…»
Ни писем от царя, ни других вестей. Как в воду канул. Думал об этом Никон, ночами не спал. По городам и весям он послал рассыльных, чтобы собирали для войска зерно, лошадей, порох и пушки. Всё это отправлялось на запад. С боярами приходилось драться за каждый мешок муки. Лиходеи, а не защитники Отечества!
Как-то раз Никону сообщили, что поймали шведского пастора-лазутчика. Петухи и третий раз не успели прокричать, как Андресена, языка-католика, ввели в его келью. Пастор его годов, высокий, с крупным приплюснутым носом.
— Как встретили тебя, ненароком, чай, не обидели? — мягко спросил его Никон. С чужестранцами он любил поговорить наедине, без лишнего глаза, а сейчас из Посольского приказа пришлось вызвать толмача.
На вопрос гость оскалился:
— О-о, слез я не лью. Что Бог дает — принимаю. Только не пойму, зачем ты, Патриарх, сердишься? Колодезной воды хотел попить, да не успел, к тебе взяли…
— Воды и в своих морях напьешься. Все океаны бы захватили, да мы их вам не отдадим. Хватит! С помощью Всевышнего великие воды золотом возвращаются, земля плодами одаривает, луга стада откармливают. Помолимся, пастор, за нашу землю, качающую всех нас, как в колыбели.
Дьяк, как умел, перевел никоновские слова. Андресен молчал.
— Давно из Стокгольма? — Никон словно к другу обратился, а не к врагу.
— Недавно. На корабле плыл. Не попал бы в беду, и твою келью не увидел бы…
— Скажи-ка, почему вы так упорно боретесь с нашими полками?
Андресен
— А если б шведы пришли в Россию… Ты, святейший, что бы на это ответил?..
Голос Никона задрожал, когда он с возмущением ответил:
— Вы не за свою землю деретесь, не лги хоть перед ликом Господа!
Пастор обиделся, лицо его побелело. Никон продолжал говорить ему о грехах, о борьбе с еретиками. Только ему, Генриху Андресену, какое до этого дело? Он был истинным католиком, и всё до последнего талера отдавал своему костелу.
— Я никогда не был лгуном и предателем! — воскликнул швед, как только Никон умолк.
— Не божись! — снова остановил «гостя» Патриарх. — Бес тебя своей хитростью ослепляет. Ты скрытно приехал узнать, какие недостатки у России? Скажу тебе: велика она и богата, вот только ее бояре окраинные недобры.
Оторвались от единой святой и престольной церкви и, словно бездомные собаки, у людей последний кусок отбирают. Наши полки с помощью Христа Спасителя приносят избавление обиженным. С его именем русские туда доберутся, где католикам не жить. На это наша святая церковь благословляет, и они победят.
Пальцы Патриарха, сжимающие распятие на груди, побелели от напряжения. Пастор смотрел на них боязливо.
— Доберешься до Стокгольма — скажи своему королю: русских вы никогда не победите. — Никон встал с кресла, показывая, что разговор окончен.
Государь возвратился поздней осенью, когда по московским улицам крутился, свивая сугробы, снег. С пол-сотней стрельцов вошел в Кремль — и ни слова от него. Три больших полка остались у шведских границ на попечение Сабурова и молодого Ромодановского, Юрия Юрьевича.
Алексей Михайлович соскучился по жене и детям, больше полугода не видел их, как тут не приехать. Как только он вошел в терем, Мария Ильинична, ойкнув, руками развела: только вчера от него письмо получила, а сейчас сам тут как тут, живехонек. Мужа в губы поцеловала, жарко обняла не стесняясь придворных. Но они поклонившись государю, поспешили выйти, оставив супругов одних.
— Вот приехал. Давно тебя не видел… Как дети? Здоровы? Сонюшка растет? — меняя разговор, смущенно спросил Алексей Михайлович.
— Что с ней, стрекозой, случится? У всех нянек волосы повыдергала. Бесенок, а не дитя.
В прошлом месяце Софье исполнилось четыре годика, но она и здоровьем от других отличается, и характером. В тереме не удержишь, бегает на улице, катается на ледянке. Для нее во дворе Кремля каждый день заливали водой горку.
— Что у тебя самой нового, каких нарядов нашила? — засмеялся Государь и добрым взглядом измерил тучное тело жены.
— Да что здесь нового-то… На днях Никон навестил. Детей просвирами да вкусными пирогами попотчевал. О государевых заботах его самого спрашивай, в эти дела я не лезу…