Тени колоколов
Шрифт:
Где-то впереди раздался выстрел. Заржали лошади. Агашка запрядала беспокойно ушами и опять замедлила ход.
— Что это, дед? — с тревогой спросила боярыня.
— Может, ищут кого? — заерзал на облучке дед Леонтий.
— Ты думаешь, все того парня ищут?.. — Федосья Прокопьевна хитро посмотрела на кучера. Он сделал вид, что не понял. Она улыбнулась: — Ну того, который нам бричку из промоины на днях вытащил… Ты ведь его хорошо спрятал, дедушка?
— Бог не выдаст…
— Не выдаст, не выдаст, — успокоила его боярыня. — Иль ты мне не веришь? Он ведь на ближнем
— Там, матушка-боярыня! Где ж ему ещё быть? Пойти ему некуда, он сирота круглый…
— А кто ж его ищет? Чего он натворил?
— Да люди боярина Львова… Не люди, а злые собаки. Боярину он не угодил… Разве может холоп когда угодить хозяину?.. У каждого богача свои причуды и капризы.
— Как он там, один, на кордоне-то?
— Ничего, сидит… Всё о тебе, матушка-боярыня, спрашивает…
Федосья Прокопьевна задумчиво глядела в гущу леса. Старик всё больше и больше удивлял ее. Говорит умно, смело, как с равной.
— Смотри, смотри, Федосья Прокопьевна! А вон и наша красавица нас встречать вышла, — воскликнул кучер.
На краю открывшейся взору поляны стояла лосиха и явно ждала их, не делая попыток убежать и спрятаться в гуще леса.
— Это точно наша? — волнуясь, спросила боярыня.
— Точно. Вишь, ждет угощения.
Федосья Прокопьевна давно приезжала сюда и подкармливала лосей. Зимой, в стужу, Леонтий даже сена сюда привозил… Лоси давно привыкли к людям, подходили близко, брали хлеб из рук.
— Хмелинка, Хмелинка! — позвала лосиху боярыня. Та сделала два шага и остановилась. Лошадь испуганно заржала и отпрянула назад.
— Но-о! Не боись, Агашка! Не балуй! — ласково заворковал кучер.
— Эта, видать, не наша, другая. Лучше не будем ее пугать, пусть гуляет. Поедем обратно, дед, — приказала боярыня.
Лосиха медленно повернулась и пошла в лес. Отойдя в сторону, долго смотрела вслед людям. Они не заметили, что в густых кустах прятались два несмышленыша-лосенка. Мать готова была защищать их. Эту скрытую угрозу и почувствовала Агаша, отказавшись подойти к лосихе.
По дороге домой Федосья Прокопьевна думала о плечистом молодом красавце, живущем на кордоне. Как он там один? Что ест, что пьет? И о чем кукушка кукует? Что сказать хочет?..
В сердце женщины поселилась непонятная тоска, куда-то зовущая и одновременно пугающая.
Колеса брички спотыкались о корни деревьев. Жгло солнце, поднявшись почти над головой. Даже ветви деревьев не спасали от жары.
— Сейчас лес кончится, дорога ровней пойдет. Потерпи, боярыня! — повернулся к Морозовой Леонтий.
«Боярыня! Какая я боярыня? — вдруг встрепенулась Федосья Прокопьевна. — Потерявший дорогу путник. Или слабая беспомощная женщина. Люди считают меня сильной и всемогущей. А что я могу? Нищих и убогих накормить? Милостыню в церковь отнести?»
Она мужняя жена. Распоряжаться деньгами права не имеет. Раньше это ее и не волновало. Отец с матерью так их, четверых детей, воспитывали: «Не гоняйтесь за богатством, не завидуйте другим, чужого не берите!». И все они выросли достойными, добрыми и честными людьми. Братья — Федор и Алексей — воеводы, заветы
От таких мыслей на сердце стало ещё тяжелее. И пожаловаться некому. Не деду же Леонтию? Хотя он слушать и размышлять способен. И к ней так внимателен, словно в душу гладит.
— Дед, а скажи-ка, — обратилась она к старику, не желая больше оставаться наедине со своими мыслями, — это правда, что ты своему Богу молишься, не Исусу?..
— Было так, но давно, матушка-боярыня. Твой свекор покойный солеными розгами заставил Христу поклоняться. Тогда он был думным дьяком. Приехал однажды со стрельцами из Нижнего в наше село, согнали всех жителей к речке, крестили в ледяной воде. Я сильный был, долго сопротивлялся. Взяли за волосы, и — в тарантас. Два месяца держали в остроге. Потом свекор твой взял к себе слугой… Сейчас, матушка-боярыня, я никому не верю: ни Богу, ни черту.
Федосья Прокопьевна, пораженная откровенным разговором старика, молчала. Она сейчас чувствовала себя соучастницей того злодеяния, которое когда-то совершил ее свекор, сделав свободного человека рабом и кнутом навязав ему чужую веру. Была бы у старика семья, дети и внуки — не ждал бы он смерти, как избавления от невыносимой жизни.
— А каким он был, покойный свекор? — спросила боярыня, чувствуя, что ему ещё хочется выговориться.
— Кхе-кхе, о покойниках плохо не говорят… Но старый боярин не заслужил хорошей памяти. Злой он был. Чужих женок и невест насиловал, крестьян на щенят менял…
Федосья Прокопьевна испуганно перекрестилась. Кучер ласково понукал лошадь и больше не оборачивался.
В лесу стало прохладнее. На солнце то и дело набегали легкие тучки. Они плыли с закатной стороны. Подул свежий ветерок. Появились комары, и с каждой минутой их становилось всё больше. Леонтий остановил лошадь и, кряхтя, слез с козлов. Доковылял до тонкой березки, сломал ветку, принес ее боярыне, чтоб она отгоняла лесных кровопийц.
— Хорошо, что мы не в лесу остаемся. От комаров и мошки здесь спасения нету…
Федосья Прокопьевна вдруг вспомнила о парне, живущем на кордоне. Наверное, и старик о нем сейчас подумал. «Интересно, какой он: добрый или злой? умный или глупый? смелый или трусливый? Конечно, он хороший! Плохим быть не может человек с такими глазами». А уж глаза-то она запомнила: пронзительные, глубокие. Как колодец в жару — найдешь, станешь пить и никак не напьешься. Ей нестерпимо захотелось увидеть их вновь.
Июль не зря зовут макушкой лета. С этого месяца, как с высокой горки, катится лето под уклон. Начинается жатва. Вылетают подросшие птенцы из гнезд. В ржавых болотах по ночам тревожно кричат цапли. И хотя в полях по-прежнему буйно цветут травы, солнце подолгу стоит в зените и обжигает своими жаркими лучами всё живое — всюду таится грусть: скоро лето закончится и придут серые ненастные дни, длинные холодные ночи…