Тени колоколов
Шрифт:
— Нынче я царский гость. Сядем за один стол, как два равных государя, — подытожил Патриарх. Словно в подтверждение этих слов на стене стали торжественно бить часы в резном корпусе с большими оловянными гирями — подарок греческого Патриарха.
Бом-бом-бом! Истинный Государь! — говорили они Никону. Так, по крайней мере, он слышал.
Федосья Прокопьевна Морозова проснулась на рассвете и долго лежала, прислушиваясь к тревожному биению своего сердца. Сны давно перестали ее радовать. Но сегодняшний внушал особый страх. Будто
Уснуть Федосья Прокопьевна больше не могла. Встала, оделась и разбудила Парашу, спавшую в коридоре. Старая дева, любившая поспать, спросонья никак не могла понять, что от нее хочет хозяйка.
— Зуб, какой зуб?
— Коренной, дура! Коренной, говорю, выпал… во сне. Поняла?
— Теперь поняла, матушка-барыня! Сон твой к дождю… Истинно, к дождю.
— К дождю лягушки квакают. Да ты ещё! Чует мое сердце, случится что-нибудь. Умрет кто-то родной, раз кровь видела… Ох, Господе Исусе!
— Да ведь потом — ни зуба, ни крови…
— Вот это непонятно… Господи милостивый, только б с Ванюшей беды не было!
Федосья Прокопьевна всполошилась, стала бесцельно бегать по горнице. Ванюша, сыночек единственный, третий день гостит у сестры Евдокии. Хорошо ещё, Урусовы недалеко живут, сейчас она оденется и отправится к ним. Но потом подумала: случись что, сестра известит. Если будет в ее силах — беду не допустит. А уж чему быть, того не миновать. Остается только ждать, откуда горе придет, за что Бог покарает…
Боярыня решила выйти в сад, подышать, успокоиться, подумать на просторе.
В кронах деревьев беспокойно кричали галки. Где-то рядом с дорожкой, по которой шла Морозова, стрекотала сорока. Над головой стрелами мелькали белобокие ласточки. Они слепили свои глиняные гнезда над карнизом терема, вывели там птенцов и теперь без устали добывали для них корм. Разрезая острыми крыльями воздух, они стремительно взмывали вверх, а потом также падали вниз, пролетая над самой землей, издавая при этом пронзительные писклявые крики. В сердце Федосьи Прокопьевны опять шевельнулась тревога. Успокаивая себя, она вслух сказала:
— Ласточки так к дождю летают. Параша права, значит. Обязательно будет дождь.
Но небо было чистым, без единого облачка. Боярыня вернулась в терем, чтоб взять шаль. Она вдруг надумала съездить в лес, на любимую поляну. Может, там найдет покой.
Навстречу выбежала Параша:
— Ой, барыня-матушка, забыла тебе сказать: гости к нам скоро будут. Ещё вчера вечером Борис Иванович своего управляющего присылал. Велел закуски богатые готовить…
— Почему ты мне, дура, ничего не сказала! — рассердилась Федосья Прокопьевна на девку и хотела стукнуть ее по мягкому месту. Но Параша резво отскочила на безопасное расстояние и плаксиво оправдывалась:
— Ты уже спал-а, как ангел… Боялась тебя разбудить…
— Ладно, иди приготовь мне платье получше, а я на кухню схожу, посмотрю.
— Там уже дым коромыслом. Теленочка зарезали, диких гусей-лебедей
— Что за гости? Не говорил управляющий?
— Я не знаю, боярыня…
Федосья Прокопьевна заспешила в пристрой, где находилась кухня. Там на самом деле как к свадьбе готовились. Сидор, старший повар, давал указания громким голосом, а вокруг кто мясо рубил, кто тесто месил, кто печь топил…
Федосья Прокопьевна поманила Сидора пальцем и вышла на крыльцо.
— Чего изволишь, хозяйка? — Сидор — молодой, широкоскулый и широкоплечий мужик — умел командовать слугами, знал свое ремесло и не очень-то боялся хозяев.
— Кому столько готовите? — строго спросила боярыня, глядя прямо в его нагловатые глаза.
— Мне сие не ведомо, барыня! Приказано ужин готовить, я и исполняю. А кто его будет есть, у Бориса Ивановича спрашивай.
Деверь имел привычку приезжать в Приречье, когда ему заблагорассудится. В общем, был здесь полным хозяином, особенно в отсутствие Глеба Ивановича. Хотя, надо сказать, что любил Борис Иванович Приречье из-за племянника, скучал по нему, поэтому и приезжал.
Федосья Прокопьевна в мужские дела никогда не лезла, поэтому и не переживала из-за самоуправства деверя. Если мужа это устраивает, то ее и тем более. У нее своих проблем хватает.
Она зашла на конюшню и приказала запрячь в бричку старую кобылицу Агашку. Кучер, дед Леонтий, забегал молодцевато по двору, исполняя волю хозяйки.
И вот боярыня едет по тихому лесу. Каждое дерево, принаряженное, как на свадьбу, нежилось в ещё нежарких ласковых лучах солнца. Где-то пел запоздалый соловей, считала чужие года кукушка. Пахло травами и цветами. По бокам лесной дороги цвели цикорий, белая кашка, длинноногие ромашки; за колеса брички цеплялся девичьими кудрями папоротник.
— Но-о! — дед Леонтий хлестнул ленивую клячу кнутом. Голос его был добрым, он изо всех сил старался показаться молодым.
Боярыня рассмеялась:
— Дед, а сколько тебе годиков-то?
— Да я и сам теперь не знаю. Давно со счета сбился.
— Выходит, в нашем селе ты самый старый…
— Что правда, то правда, барыня. Люди говорят, урусовский садовник только раньше меня родился.
Урусово — вотчина Петра Семеновича Урусова, за которым замужем младшая сестра Федосьи Прокопьевны — Евдокия. Князю Урусову — шестьдесят, сестре — двадцать восемь. Евдокии, как и Федосье Прокопьевне, мужа сосватала сама царица. Богатством Урусовых мало кто на Москве превосходит.
— Не боишься старости, дед? — отвлеклась от своих мыслей Морозова. Разговаривать с жизнерадостным стариком было куда интересней.
Дед Леонтий был рад поговорить. А с красавицей-хозяйкой— вдвойне. Жилистой рукой резанул воздух:
— Всё, нечего мне теперь бояться! Жизнь прожита. Самое страшное — неизвестность — уже позади. А впереди только смерть… Вот так-то, матушка-боярыня!
Федосья Прокопьевна покачала головой, дивясь мудрым словам старика. «Как хорошо и просто сказал, — подумала она. — Пугает нас только то, чего мы ещё не знаем…»