Тени былого

Хейер Джорджетт

– Нет, Фанни, не представлю, – мягко ответил герцог.

– Вот это гордость! – заметил Руперт. – Ради всего святого, уйдем, – пока эти щенки опять не окружили Леони.

– Джастин, но… – сказала миледи. – Вдруг она оскорбится?

– Я не французский придворный, – ответил герцог, – и потому не стану представлять мою воспитанницу королевской фаворитке. Полагаю, ни улыбка этой дамы, ни ее нахмуренные брови Леони касаться не должны.

– Монсеньор, мне бы очень…

– Малютка, полагаю, ты не собираешься мне возражать?

– Как бы

не так! – произнес Руперт sotto vосе [157] .

– Да, монсеньор, но мне так хотелось…

– Довольно, дитя мое. – Эйвон повел ее к двери. – Удовлетворись тем, что ты была представлена их величествам. Возможно, они не столь могущественны, как Помпадур, но зато бесконечно выше происхождением.

– Бога ради, Джастин! – ахнула миледи. – Тебя могут услышать!

– Подумай о нас! – умоляюще сказал Руперт. – Мы все угодим за решетку, если ты не поостережешься, или нас вышвырнут вон из Франции!

157

Вполголоса (ит.).

Эйвон посмотрел на него.

– Если бы мне пригрезилось, что есть хоть малейший шанс отправить тебя за решетку, дитя, я бы постарался, чтобы мои слова услышали все в этом заполненном людьми помещении, – сказал он.

– По-моему, вы в недобром настроении, монсеньор, – с упреком сказала Леони. – Почему меня нельзя представить Помпадур?

– Потому что, малютка, – ответил его светлость, – она не… э… вполне респектабельна.

Глава 27

РУКА МАДАМ ДЕ ВЕРШУРЕ

И Париж заговорил. Сначала шепотом, потом все громче, все более открыто. Париж припомнил старый-престарый скандал и объявил, что английский герцог удочерил побочную дочь Сен-Вира от какой-то простолюдинки в отмщение за былые оскорбления. Париж считал, что Сен-Вир должен беситься, видя своего ребенка в руках злейшего врага. А затем Париж принялся гадать, что герцог думает сделать с мадемуазель де Боннар, но не нашел решения загадки. Париж покачивал головой и приходил к выводу, что пути Эйвона неисповедимы, но, конечно, должны быть дьявольскими.

Тем временем леди Фанни покоряла город вместе с Леони и прилагала все старания, чтобы этот ее приезд во Францию был забыт не скоро. Леони упоенно развлекалась и развлекала Париж даже еще больше. По утрам она ездила кататься с Эйвоном, и ее поклонники разделились на две партии. Одна партия утверждала, что божественная Леони особенно неподражаема в седле, другая партия настаивала, что на балах она несравненна еще больше. Один юнец в запальчивости вызвал на дуэль другого, чтобы кровью решить этот спор, но сцепились они в присутствии Хью Давенанта, и он так отчитал обоих за подобное упоминание имени Леони под влиянием винных паров, что дело кончилось ничем.

Другие начинали ухаживать за Леони слишком бурно, а она сердилась и ледяным холодом остужала

их пылкость. Она умела держаться неприступно, когда хотела, и быстро обескураживала своих поклонников. Услышав, как они были поставлены на место, леди Фанни, которая помогала Леони одеться на вечер, настолько забылась, что воскликнула:

– Бесподобно, любовь моя! Ах, какая из тебя выйдет герцогиня!

– Герцогиня? – переспросила Леони. – Каким образом, мадам, я могу ею стать?

Леди Фанни посмотрела на нее, а затем на новый браслет, сверкавший на туалетном столике.

– Не уверяй меня, будто не знаешь, кисонька!

Леони сказала дрожащим голосом:

– Мадам…

– Дорогая моя, он же по уши в тебя влюблен, – наверное, это уже знает весь свет! Я наблюдала, как растет эта любовь, и… прелесть моя, поверь, я никого не хотела бы иметь сестрой так, как тебя.

– Мадам, вы… вы, наверное, ошибаетесь!

– Ошибаюсь? Уж поверь, я умею замечать признаки, душечка! Я знаю Джастина много лет, и никогда еще не видела его таким. Глупышка, почему бы он дарил тебе все эти драгоценности?

– Я… я его воспитанница, мадам.

– Вздор! – Миледи прищелкнула пальцами. – Пустые слова! Зачем, скажи, он сделал тебя своей воспитанницей?

– Я… я не знаю, мадам. Я… не думала.

Миледи поцеловала ее еще раз.

– Ты станешь герцогиней еще до конца года, и не сомневайся!

Леони оттолкнула ее.

– Это неправда! Не говорите таких вещей!

– Вот ты и вспылила! Был ли хоть один мужчина, который нравился бы тебе, как «монсеньор»?

– Мадам… – Леони стиснула руки. – Я очень невежественна, но я знаю… я слышала, что говорят люди, когда такие, как монсеньор, женятся… женятся на девушках низкого происхождения. Я всего лишь сестра содержателя харчевни. Монсеньор не может жениться на мне. Я… я ни о чем подобном не думала.

– Нет, глупа я, мне не надо было наводить тебя на такие мысли, – сказала Фанни с раскаянием.

– Мадам, прошу вас, не говорите об этом никому.

– Не буду, дитя, но все знают, что Эйвон запутался в твоих сетях.

– У меня нет никаких сетей, это не так! Я ненавижу вас, когда вы говорите такое.

– Ах, милочка, мы же просто две женщины! Какое это имеет значение? Джастин не станет думать о цене, поверь мне. Как бы низко ни было твое происхождение, вспомнит ли он о нем, поглядев в твои глаза?

Леони упрямо помотала головой.

– Я знаю. Я не дурочка, мадам. Для него жениться на мне – значит опозорить себя. Знатной можно только родиться.

– Вздор, дитя! Если Париж принял тебя без всяких вопросов, почему Эйвону не сделать того же?

– Мадам, монсеньор не терпит простонародья, Я много, много раз слышала, как он говорил это.

– Забудь об этом, дитя. – Леди Фанни сердилась на себя за несдержанность. – Погоди, дай я завяжу твои ленты! – Некоторое время она приводила туалет Леони в порядок, а потом шепнула ей на ухо: – Прелесть моя, разве ты его не любишь?