Тень всадника

Гладилин Анатолий Тихонович

На меня покосились с неудовольствием. Дженни перевела, полицейский без особой охоты объяснил:

– Мы тщательно проанализировали показания миссис Галлей, мистера Джефферсона и мистера Франклина. Они единодушно утверждают, что на всаднике был синий военный мундир. Костюм, взятый из музея американской кавалерии? Но даже в прошлом веке американские кавалеристы не носили на груди шнурков. Мы навели справки. Выяснилось, что всадник был облачен в парадную форму французского драгуна эпохи Наполеона: белая перевязь наискось, желтые эполеты...

– Красные

эполеты, - поправил я.

– Что он сказал?
– встрепенулся полицейский.

– Как всегда, глупости, - ответила Дженни.

– Нет, что он сказал? Переведите!

– Профессор демонстрирует свою эрудицию. Он специалист по французской истории. Он может обрисовать форму одежды всех видов войск до мельчайших деталей.

– Пожалуйста, - попросил полицейский.

Я обрисовал. Полицейский строчил в блокноте. Потом полицейский перелистал блокнот, перечел какую-то запись.

– Потрясающе! Все совпадает.

Он снял очки и впервые взглянул на меня как на респектабельного субъекта.

– Вы нам дали очень ценные сведения, профессор. Этот маньяк-убийца, наверно, захочет раздобыть и другие атрибуты французского военного обмундирования. И тут...

Полицейский не закончил фразы, не стал меня вводить в курс операции.

Дженни перевела.

– Вы на правильном пути, - сказал я.
– Надо проконтролировать точки сбыта антиквариата.

Я старался не замечать испепеляющих молний Дженни.

– Мистер Сан-Джайст, - как бы мимоходом поинтересовался полицейский, - вам никогда не приходилось служить в полиции?

– Я рядовой читатель детективной литературы, - быстро пробормотал я, поняв, что несколько высунулся.
– Кстати, Голливуд, случайно, не проводил массовку?

– Проверяли, - поскучнел полицейский.
– Никаких массовок в этот день не проводилось. Никаких фильмов с участием французской кавалерии в Голливуде давно не снимают.

И захлопнул блокнот.

– Спасибо, мистер Сан-Джайст. Благодарствую, что вы нашли силы хоть в чем-то нам помочь. Миссис Галлей, я бы желал побыть с профессором буквально минуту наедине. Уверяю вас, у следствия больше нет и не будет к нему вопросов. Мы объяснимся на пальцах, но без присутствия дам.

Дженни передернула плечами и вышла. В дверях, правда, обернулась и со слабым подобием улыбки:

– Выздоравливай, Тони.

Полицейский проводил ее глазами, покрутил в руках очки и, решив их не надевать, повернулся ко мне. От его взгляда было некуда деваться.

– Профессор, я говорю очень медленно и надеюсь, вы уловите суть сказанного. Я принимаю во внимание ваш возраст и искренне вам сочувствую. Именно поэтому я позволю себе... Да, есть разница: читать детектив, лежа на диванчике, или влипнуть в детектив самому. Конечно, миссис Галлей отчаянно храбрая девочка, но в той страшной и неожиданной ситуации, в которой вы оказались, нельзя, никак было нельзя оставлять женщину одну. Вы меня понимаете?

– Ай андестенд, - ответил я.

* * *

Дженни взяла меня из госпиталя через четыре

дня, объяснив, что каждый день стационара стоит очень дорого, а моя страховка вряд ли годится в Америке. О страховке мы говорили неоднократно и подробно. Дженни послала от моего имени письмо в соответствующие инстанции с просьбой возместить лечение в госпитале. Разговоров на другие темы Дженни старательно избегала, да и я не рвался.

Меня поселили наверху в кабинете, посадили на вегетарианскую диету, возили в госпиталь на перевязку, следили, чтоб я не поднимал на руки Элю и выполнял медицинские предписания - в частности, прогуливался по квартире, ежедневно увеличивая количество шагов.

Вообще, Дженни вела себя идеально, но ближе чем на метр ко мне не приближалась. Держала дистанцию. Она научилась смотреть как-то мимо меня, да и я не ловил ее взгляда. И тем не менее - вот это было ново!
– я чувствовал, что за мной все время наблюдают, ведь у женщин очень развито периферийное зрение.

Иногда, собравшись с духом, я намеревался задать Дженни множество вопросов, однако все вопросы, да и желание их задавать, мигом исчезали после того, как, закрывшись в ванной и побрившись, я взирал на себя в зеркало.

Я постарел лет на десять.

Ни ранение, ни инфаркт (из которого я вроде выбрался), ни психологический шок не могли привести к таким резким изменениям.

Оцепенело я разглядывал в зеркале свое чужое лицо и думал, что теперь мне надо привыкать к нему и в конце концов я привыкну, но привыкнет ли Дженни? Никакой суд присяжных ее к этому не приговаривал. И в моей башке звучали слова Глубоководной Рыбы, сказанные в Вашингтоне. Почему я не принял их всерьез?

* * *

Как-то мимоходом я поинтересовался:

– Писали что-нибудь в газетах?

– Писали, - со змеиной улыбкой ответила Дженни.
– И все мои знакомые прочли. Тебе этого лучше не читать.

* * *

Я быстро выздоравливал. Я совершал прогулки на средней скорости по Вентура-бульвару (на холмы не взбирался), ежедневно увеличивая километраж. Побаливало левое плечо, иногда сдавливало грудь. "Что это такое?" - спросил я у доктора. Доктор радостно пояснил: "Начальная стадия стенокардии". Я не стал сообщать новость Дженни, хотя по ее глазам видел, что она в курсе. Наверняка тоже беседовала с врачом.

Я обозлился. Вы меня мало знаете! Я эту начальную стадию переломаю. Я двигательное животное. Мне надо двигаться и двигаться. Я приведу себя в былую форму.

Утром я просыпался несколько разбитым, но заставлял себя скорее выйти на улицу. Во время многочасового марша мои хвори отступали, и я успевал еще вздремнуть дома, до приезда девочек. И спускался опять на улицу, на этот раз с Элей.

Я ужинал в одиночестве. Наш распорядок дня не совпадал. Да и трудно было бы проводить вечер с любимой женщиной в молчании - повторяю, Дженни избегала разговоров, кроме как на госпитальные темы, а этих тем и всего, что связано с моим здоровьем, я старался не касаться.