Тень ведьмы

Нестеренко Евгений

Маркиз театрально вздохнул.

— Видите ли, графиня, я по природе человек сильный, но, как бы это поточнее… слабохарактерный. Уж очень я падок на «земные блага». А на философствования у меня как-то не остается ни времени, ни желания. Нет, я не отрицаю, иногда бывает приятно поболтать о том, о сем в хорошей компании, но мне кажется, что в реальной жизни всем этим принципам, всем этим рассуждениям не место. Большинство людей прекрасно обходится и без этого…

— Да, вот тут я с вами согласна, — прищурилась графиня, — большинство

действительно не задумывается об этом. Я подчеркиваю — именно не задумывается. Они руководствуются лишь внутренним чутьем, которое заменяет им интеллект. Но разум дан человеку для того, чтобы им пользоваться. — И между тем, графиня, именно разум, как ни странно, толкает человека на изобретение абсурдных, противоестественных и безумных вещей, заставляет совершать воистину дикие поступки. Разнузданная фантазия страшнее войны.

Графиня пристально посмотрела на маркиза.

Герцог молчал, с интересом наблюдая за дискуссией.

— И тем не менее, она руководит прогрессом, — сказала графиня. — В еще большей мере — искусством. Многие плоды человеческой фантазии казались безумными, но со временем их признавали гениальными и начинали всячески развивать их и подражать им. Где граница между безумием и гениальностью? Между извращением и мудростью? Кому дано об этом судить?

— Судить, конечно, потомкам — с высоты веков взгляд более ясный. Но жить-то во всем этом нам…

Графиня не отвечала.

— Валерия, а как вы объясняете происхождение искусства? — спросил герцог. — Хотелось бы услышать ваше мнение по этому вопросу, — добавил он.

Графиня улыбнулась.

— Искусство остается одной из самых больших загадок человечества, сказала она протяжно. — Ибо непонятны причины не только его происхождения, но и причины его популярности. Человек обладает врожденной любовью к прекрасному, но вот понятия о прекрасном могут довольно сильно варьировать. А какой именно вид искусства вы имеете в виду, Владимир?

— Предположим, живопись.

— Живопись проще всего объяснить. В принципе. Человек увидел великолепный природный пейзаж и решил его повторить, дабы иметь пред собою в наличии постоянно. Зрители его работы получают удовольствие от созерцания данного пейзажа. Неясными остаются лишь истоки этого чувства — чувства наслаждения прекрасным. Возможно, они кроются во врожденном человеческом стремлении к исследованию окружающего мира.

— А что вы скажете о литературе? — присоединился к герцогу маркиз.

— Вы, конечно, имеете в виду художественную литературу, — уточнила графиня. Потому как цели литературы научной вполне ясны. Истоки художественной литературы — в обычном повествовании. Людям нравится слушать интересные истории. Книга же превосходит по возможностям живого рассказчика, являясь доступной всем, и даже после смерти автора. К этой же категории можно отнести и театральное искусство, только там рассказ иллюстрируется более наглядно. Вот чего я действительно не могу объяснить, так это музыки… Что человек

извлекает из хаотичного набора звуков — непонятно.

— Может быть музыка каким-то образом сродни речи — определенные звуки напоминают нам слова, интонации, — осторожно предположил герцог.

— Зачем же повторять то, что уже есть? — возразил маркиз.

— А что, если музыка не повторяет, а заменяет? Что, если мелодии говорят нам о том, чего нельзя высказать словами, заменяют те слова, которых нет в человеческой речи? — тихо сказала графиня.

— Однако, чтобы эти тайные слова слышать, нужно иметь по меньшей мере музыкальный слух, — произнес маркиз. — Я же, к сожалению, сего дарования лишен и вынужден пользоваться обычной речью. А говоря обычной речью, — добавил он, хитро подмигивая, — следует, пожалуй, признать, что наступает время обеда…

Распрощавшись с хозяйкой, вельможи покидали замок.

— Надо же, проделать две сотни верст для того, чтобы встретиться с очередной занудой, — недовольно ворчал маркиз.

— Вы неправы, маркиз, — не соглашался герцог. — Графиня Валерия очень интересная женщина…

Маркиз бросил на него косой взгляд.

— Да бросьте вы! Я сыт этими заумными разговорами по горло. При дворе такие разговоры становятся хорошим тоном, с поощрения короля. Я думал, хоть здесь, в провинции, люди попроще, так нет же.

— Ну что значит «попроще»? — возмутился герцог. — Общайтесь тогда с купцами, или крестьянами — они действительно «попроще»!

Маркиз хохотнул.

— Ну, я вижу, вы — лицо предвзятое. Что, — неприятно подмигивая, спросил маркиз, — запала вам графиня-то в душу? Впрочем, она очень даже ничего…

— Я тоже так считаю, — сухо сказал герцог.

Они подходили к воротам, где их ждали провожатые с лошадьми наготове. Тут маркиз заметил симпатичную девушку в одежде фрейлины.

— Эй, красавица, поди-ка сюда! — позвал он ее, останавливаясь.

Девушка робко подошла.

Маркиз взял ее рукой за подбородок, повернул.

— А хороша! — воскликнул он.

Девушка вырвалась.

— Что вам угодно, сударь? — спросила она, стараясь придать голосу холодное звучание.

Но в голосе все равно сквозили легкая обида и испуг.

— Мне угодно пригласить тебя в гости, — сказал маркиз, оскалясь.

— Нам нельзя покидать замок, — девушка собралась уйти.

— Стой, ты куда! — маркиз схватил ее за руку, — не спеши…

— Маркиз, да бросьте вы ее! — не выдержал герцог. — Она из фрейлин графини, здесь у них школа.

— Ничего, мы позаимствуем у графини одну фрейлину. На время, для личных нужд… — сказал маркиз, потянув девушку за собой.

Девушка уперлась, пытаясь высвободиться.

— Сударь, пустите! — вскричала она.

— Ну чего шумишь? — мягко произнес маркиз. — Завтра мы тебя привезем в целости-сохранности. В карете привезем… Десять золотых, а? — неожиданно предложил он. — Ну, двадцать! Идем, говорю!