Тень стрелы
Шрифт:
Она попятилась. Сандаловые палочки под распахнутым тырлыком кололи ей грудь остриями.
Бог сжалился над ней. Бог спас ее. Как она оказалась у входа, где ею был случайно отвален камень от зияющей дыры? Как в кромешной тьме, ощупывая мокрые скользкие стены руками, задыхаясь, призывая на помощь Богородицу, она добралась до разверстой в камнях щели, в которой ледяно сверкали в немой черноте неба надменные звезды?
Звездная пыль внезапно посыпалась на нее сверху. А может, это был снег? Окно в мир, окно на волю… в жизнь, в милую жизнь…
Она услышала тихое ржанье коня. В темноте, дрожащими пальцами, отвязала его. Первым из пещеры, встряхиваясь, вышел конь;
Смерть ясными глазами глядела на слезы жизни, на ее мокрое лицо, на ее грязные руки и распахнутую грудь, на ее горькое рыдание.
Катя уцепилась за уздечку, дернула коня: ну же, вперед! Ступай… Она, по колено увязая в изрядно наметенном снегу, потащила коня за собой. Он мотал головой, шел. Катя еле дышала. Она хватала ртом ночной ветер, как вытащенная на берег рыба. Она подумала: залезть бы на коня, пусть бы Гнедой ее вез, а не она тащила его, – но у нее совсем не осталось сил.
Ловя ртом воздух, с мокрым соленым лицом, она повалилась в снег, из последних сил стараясь не выпустить повод из руки, – и все-таки выпустила. Так и лежала в забытьи у ног коня. Гнедой поднял голову. Тихо, тоскливо заржал. Звезды алмазным овсом сыпались со страшного, черно-бездонного неба.
…А когда Ты, истощенная до предела, попросишь у меня из рук не хлеба, а яду, – тогда я улыбнусь тебе и скажу: не яду, а меду дам я Тебе.
Я дам Тебе вместо яда – мед.
Ибо сказано и записано на священных скрижалях: отдайте себя великому Богу во спасение остальных.
Я дам Тебе мед. Я буду давать Тебе мед и днем и ночью. Когда бы Ты ни попросила есть – я буду давать Тебе мед. Мед из отборных ульев, от лучших пчел, со знаменитых пасек. Великолепный, душистый, сладкий мед; и майский, созданный для кормления маленьких пчелок; и яблоневый, собранный с яблонь-дичков; и жимолостевый, собранный в тайге с цвета жимолости; и мед, собранный пчелами на пепелищах, откуда спаслись погорельцы, с розовых изящных цветков кипрея. И мед, собранный с редких, драгоценных цветов лотоса императорскими пчелами, я тоже буду давать Тебе. Я буду давать его Тебе с ложечки, и я выну Тебя из-под тяжелой каменной плиты. Я погружу Тебя в лохань, наполненную медом. Ты попросишь пить – я дам Тебе пить жидкий весенний мед, только что слитый из теплых сот. Я буду подносить к Твоим губам засахаренный прошлогодний липовый мед, снежно-белый, как засыпанные снегом гольцы.
И Ты будешь есть мед, пить мед, купаться в меду.
А потом Ты умрешь.
Умрешь от невыносимой сладости бытия.
…В голове шумел, накатывал прибой. Ш-ш, ш-ш, – волны набегали на каменистый берег и отступали, унося с собой мелкие камешки, обточенную гальку, водоросли, улиток, – унося с собой в бесконечность текучей воды кромку жалкой прибрежной жизни.
Прибой шумел, и от шума она очнулась.
Она повернула голову, пытаясь избавиться от назойливого шороха. Сморщилась. Чужая грубая рука поднесла к ее лицу пахучую холодную жидкость, вылила ей на лицо, жидкость попала в глаза, в ноздри, и она застонала – зелье безжалостно щипало, разъедало веки; остро запахло спиртом. Грубая рука без обиняков начала растирать ее лицо, щеки, виски. Человек, на корточках сидевший перед ней, лежавшей на наваленных тулупах и шкурах, плеснул еще себе в горсть водки из длинногорлой зеленой бутылки, снова вылил ей на лоб, на виски, растирал беспощадно, сильно, докрасна.
– Пустите… Пуст… О, до чего же я пьяна…
– Правильно, – жесткий железный голос резанул ее, будто ножом по горлу. – Правильно, вы пьяны. Я нашел вас в степи утром. Я влил в вас полбутылки водки, оставшейся – растер. Слава Богу, у вас крепкий молодой организм. Коню не сделалось ничего от ночи в степи, а вам мог бы запросто конец прийти. Рассказывайте, что случилось. Вы самовольно забрались в такую даль? Или вас кто-то силком утянул?
– Где… я?..
Катя повела глазами вбок. Попыталась приподнять голову от шкур. Тут же без сил опять уронила ее на мягкий овечий ворот солдатского тулупа.
– Еще спросите, кто я. Не узнаете? Генерала не узнаете?
Она, щурясь на пламя свечи, тускло горевшей наверху обрубка мощного лиственничного ствола, всмотрелась. Углы ее губ приподнялись, как у ангела на иконе.
– Роман Федорович…
– Да, Роман Федорович, представьте себе. Хорошо еще, что я сегодня с раннего утра решил промяться, поскакать по степи на своей кобыле. Я наткнулся на вас почти у берега реки. Конь заржал – я услышал. Благодаренье Богу, к утру буран утих. Я откопал вас из-под снега. Вас уже наполовину засыпало снегом. Вы уже вконец закоченели. Еще немного – и я бы не беседовал сейчас с вами, а отпевал бы вместе с безутешным Семеновым вас, лежащую в гробу, в ургинском православном храме. Жду рассказа, дорогая Катерина Антоновна. Хотя, я понимаю, вам сейчас не до рассказов. И все же.
Катя постепенно приходила в себя. Ее глаза различали: горящую на лиственничном спиле свечку; мандалу с изображением смеющегося Будды на стене юрты; небольшие куколки-онгоны, мотающиеся на бечевках под куполом; ярко-малиновый блеск шелковой княжеской курмы, висевшей на спинке стула – у командира в юрте стоял настоящий венский стул, и, принимая гостей или верша суд, он надменно усаживался на него, как на трон; намасленный ствол винтовки, прислоненной к горе наваленных в углу юрты шинелей; подвешенный к медному крюку походный котелок – в нем командир сам кипятил и заваривал люй-ча – с жиром, маслом и молоком. Катя прерывисто вздохнула. Ощутила, что ее ноги под набросанными на нее шкурами – голые; и горят, растертые водкой; и бедра тоже горят, и колени; и она смутилась и подумала нехорошее, стыдное; и тут же отогнала от себя эту мысль. Ведь он же растер ее всю водкой. Он не пожалел на нее бутылку драгоценной водки. Он же спас ее. Спас.
– Ну же, – сказал Унгерн нетерпеливо. Катя посмотрела ему в лицо, низко наклоненное над ней. Грубая шершавая рука все так же безжалостно терла, растирала ей виски. Белые горячие глаза обжигали ее кипятком. – Боитесь? Чего вы боитесь? Я вас не съем.
– Я?.. Боюсь?.. Нет, нет, конечно… Я расскажу…
Она стала рассказывать. Ей было трудно объяснить командиру, почему она беспричинно ускакала на коне в степь, да еще так далеко.
– Я люблю лошадей, я люблю скакать верхом…
Она лепетала, как дитя, задыхалась, а он будто и не удивлялся, кивал головой: я тоже люблю, – а рука, твердая и жесткая, продолжала делать свое дело.
– Ну да, понимаете, я скакала, скакала… а солнце начало садиться… и внезапно я увидела гольцы… слезла с коня, случайно отвалила камень от входа в пещеру…
– И что там было в пещере? Гроб Господень? Что вы замолкли? Говорите.
Он взял в руку зеленую бутылку, сощурившись, посмотрел на просвет, вылил себе в глотку остававшиеся там капли.
Катя молчала.
– Что, что там? Золотые слитки? Африканские алмазы? Сокровища Великих Моголов?
Она глядела на его лицо. Оно приняло жадное, оживленное выражение, глаза заблестели. Он стал похож на хищника, готовящегося к прыжку. На волка. На белоглазого веселого волка.