Тень Сохатого
Шрифт:
Тут Валек, хранивший до сих пор молчание, сказал ободряющим голосом:
— Да ты не боись, Бёль. Мы ребята смирные, обижать не станем. Пойдем с нами, мы уже все приготовили для боевого крещения.
Генрих вздохнул и поднялся с кровати.
В туалете было светло, прохладно и грязно. Семеро дедов в майках и штанах смолили сигареты, насмешливо поглядывая на пятерку «духов», жавшуюся в трех шагах от них.
В пятерку, кроме Генриха, входили Алик Риневич и еще три паренька; причем один из этих пареньков — высокий, тонкий, большеглазый — стоял,
— Ну че, пацаны, — заговорил Рябой, обращаясь к новобранцам. — Начнем, а?
Деды бросили окурки в унитаз и повернулись к «молодым».
— Так, — сказал Рябой (он явно был в этой компании за лидера), — начнем с… — Он обвел взглядом пугливо жавшихся новобранцев, усмехнулся и указал пальцем на Алика Риневича, — …с тебя, белобрысый. Ну-ка, выйди из коллектива.
Алик послушно сделал шаг вперед.
— Молодец, — кивнул Рябой, повернулся к дедам и спросил: — Кто займется этим?
— Я, — сказал Валек и медленно, враскачку двинулся к Риневичу.
— Повернись спиной, — на ходу скомандовал Валек.
Алик нахмурился. Ему не понравились ни тон деда, ни его приказ. Сердце Алика учащенно забилось, но он сделал над собой усилие и спросил, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно:
— Зачем?
Валек сплюнул на кафельный пол и гортанно проговорил:
— Ну повернись, повернись. Че ты, в натуре, стремаешься? Не съем же я тебя.
Еще секунду Алик стоял в прежней позе, затем, видимо решив пока повиноваться, пожал плечами и повернулся к Вальку спиной.
— Вот так, — одобрил Валек. Он протянул руку, и один из дедов вложил в нее широкий солдатский ремень с сияющей медной пряжкой.
— Теперь снимай трусняк и становись раком, — скомандовал Валек.
— Чего? — не понял Алик.
— Ты че, «молодой», оглох? Снимай, сука, трусы, пока я тебе башку бляхой не разбил!
Алик повернул голову и недоверчиво посмотрел на Валька. Лицо Риневича было бледным, побелевшие губы мелко подрагивали. На какое-то мгновение в серых глазах промелькнул ужас, но Алик вновь взял себя в руки.
— Да вы че, пацаны? — произнес он дрогнувшим (не удалось сдержаться) голосом. — Серьезно, что ли?
Рябой хмыкнул:
— А ты че думал, играем? Не бойся, дух, в дырку жарить не будем. Мы же не педики. Так, поставим пару печатей на батоны, и все. Не помрешь.
Валек понадежнее перехватил конец ремня, угрожающе тряхнул здоровенной медной пряжкой и нетерпеливо приказал:
— Давай уже, дух, не тяни. Снимай трусы. Перед смертью все равно не надышишься.
На этот раз Алик повернулся к Рябому грудью, расправил плечи и тихо, но угрюмо произнес, глядя деду прямо в глаза:
— Не буду.
Рябой, выступивший вперед, криво ухмыльнулся и прищурил водянистые глаза.
— Че ты сказал? — прошепелявил он.
— Я сказал — не буду, — повторил Алик Рябому.
Рябой удивленно выпятил
— Видали, пацаны, как молодой борзеет. — Затем сказал, понизив голос и обращаясь уже к Алику: — Ну все, дух, молись. Пи…ц тебе пришел.
Рябой угрожающе набычился и двинулся к Алику. Но тут из группы новобранцев выступил Генрих. Он встал между Аликом и Рябым. От неожиданности Рябой остановился.
— А ты чего? — спросил он.
— Ничего, — ответил Генрих. — Тронешь его, получишь по зубам.
Алик положил Генриху руку на плечо и осторожно, но настойчиво отстранил его.
— Я сам разберусь, Геня, — спокойно сказал он. — И не такую шваль дома гасил. Так чего ты там, прыщавый, гнал?
— Это ты меня прыщавым обозвал? — с мягкой, коварной улыбкой осведомился Рябой.
Алик кивнул:
— Тебя, Прыщавый.
Рябой продолжал улыбаться, но его обезображенное язвами лицо налилось кровью и покраснело. Он покосился на дедов и тихо процедил сквозь зубы:
— Белобрысого не трогать. Он — мой.
В это время Валек, стоявший за спиной у Рябого, незаметно намотал конец ремня на кулак и медленно двинулся в обход Алика и Генриха. Остальные деды также рассредоточились, окружая бунтовщиков плотным кольцом.
И тут Алик вновь почувствовал дикий, животный страх. Он видел, что все деды сжимают в руках солдатские ремни, и знал по рассказам отслуживших друзей, каково это — получить медной пряжкой в висок или в лицо.
Физическая боль ужасала Алика Риневича. У него был низкий болевой порог, он готов был упасть в обморок от простой зубной боли. Но Алик никогда и никому не признавался в этом, чтобы не испортить себе реноме в глазах друзей и приятелей, среди которых он считался отчаянным хулиганом.
Хорошо, конечно, что Геня Боровский здесь. Но что он может, этот пацифист и хлюпик? Алик уважал Боровского и любил его, но это было там, на гражданке. А здесь другие правила и другие законы. Здесь нужно быть жестоким зверем, чтобы выжить, а Геня… Разве Геня способен быть жестоким?
Деды продолжали окружать Алика и Генриха. Сердце Риневича сжалось от ужаса. Будь он не один, а в толпе, он бы не испугался. Риневич не был трусом, но для того, чтобы вести себя мужественно и отчаянно, он должен был чувствовать спиной поддержку. Он должен был чувствовать, что он — член команды, готовой в любой момент прийти ему на помощь, сколь бы малой эта команда не была.
Но сейчас ситуация была иная. Разве можно назвать командой группу перепуганных пацанов, прижавшихся к стене. Да еще этот Геня… Пока он не выступил, был шанс как-то договориться с дедами, получить по заднице, но не упасть при этом лицом в грязь. Но после того как Боровский заслонил его от Рябого, Алик вынужден был принять вызов. Он вынужден был нахамить «дедам»; вынужден, потому что в противном случае он бы уступил роль крутого парня «пацифисту и хлюпику» Боровскому. А этого никак нельзя было допустить.