Тень каннибала
Шрифт:
— А? — не понял мужчина.
— Положите гантель, — терпеливо повторил милиционер.
— Зачем? — спросил мужчина, но гантель все-таки положил.
Старший наряда проследил за этой операцией пристальным и довольно-таки неприязненным взглядом. Ему никогда не приходилось задерживать маньяка, но и обычные, вполне добропорядочные и психически нормальные граждане при определенных обстоятельствах порой умели удивить. Этот тип с гантелью, к примеру, запросто мог оказаться тем самым психом, ухитрившимся захватить заложницу и теперь притворявшимся
— Зайдите в квартиру, — приказал он.
— В эту? — удивленно спросил мужчина, указывая на дверь квартиры Козинцева.
— В свою, — сказал сержант. — В которой живете.
Мужчина с обиженным видом подобрал гантель и скрылся за дверью соседней квартиры. Сержант подумал, что гантель лучше было бы на время конфисковать, но тут же мысленно махнул рукой: в квартире наверняка имелась еще одна.
В дверь квартиры Козинцева позвонили, и, когда после третьего по счету звонка хозяин не отозвался, сержант принял решение ломать дверь. Прежде чем приступить к этой ответственной операции, он просто на всякий случай попробовал покрутить дверную ручку, и дверь неожиданно легко открылась.
В сплошь завешенной пыльными драпировками прихожей ярко горели укрепленные по обе стороны большого овального зеркала бра. Свет горел и в покинутой разоренной гостиной, где до сих пор сильно пахло какими-то восточными благовониями. Деревянный идол валялся на боку среди разбросанных книг, сломанных свечей и рассыпавшихся безделушек. От удара об пол каменная плошка жертвенника слетела с его колен и откатилась в угол. Дно ее было запачкано красным.
В спальне было темно и пусто, в окно светила поднявшаяся над микрорайоном луна.
Хозяин квартиры обнаружился на кухне. Там тоже горел свет, мирно, по-домашнему урчал работающий холодильник. Козинцев сидел за кухонным столом в своем дурацком черном сюртуке и, одним глазом поглядывая в потерянные Отморозовым во время панического бегства листки, с аппетитом уплетал жаркое, лежавшее в глубоком серебряном блюде антикварной красоты. При этом он, наплевав на собственные слова, кощунственно пользовался мельхиоровой вилкой.
Он поднял голову и без всякого удивления уставился на вооруженных милиционеров слепыми темными линзами.
— Обожаю графоманов, — дружелюбно заявил он, тряхнув зажатыми в левой руке листками. — У них попадаются просто восхитительные строчки… Вот послушайте.
Он уставился в бумагу, некоторое время водил носом по строчкам и наконец прочел:
— Свежи прозрения мгновенья, легки, как тополиный пух. Они нам дарят озаренья, и Космоса прикосновенья ласкают наш усталый дух. Каково это вам?
Он захихикал и отправил в рот очередной кусочек жаркого.
Сержант, которого перед выездом успели более или менее ввести в курс дела, сразу взял быка за рога.
— Мужчина, — сказал он угрюмо, — что вы едите?
— Мясо, — ответил Козинцев. —
— Свинину? — еще более угрюмо переспросил сержант. — А вот женщина утверждает, что человечину.
Козинцев мельком посмотрел на Анну Александровну, чье бледное лицо едва виднелось из-за плечистых фигур в бронежилетах.
— А у нее не все дома, — равнодушно сказал он. — Она помешанная, наверное. Все время бредит какими-то каннибалами.
Один из милиционеров — огромный, как шкаф, с непроницаемой круглой физиономией и бритым затылком, — внезапно выдвинулся вперед.
— Вы не возражаете? — спросил он и, не дожидаясь ответа, протянул руку.
Он взял тяжелое блюдо за краешек одной рукой, легко поднял его на уровень лица, внимательно осмотрел содержимое, понюхал, а затем аккуратно и без видимых усилий вернул блюдо на стол.
— Похоже на свинину, — сказал он.
— Человечина, говорят, тоже похожа на свинину, — возразил сержант, глядя на Козинцева как солдат на вошь. Он видел этого типа в отделении и знал, что взять его голыми руками непросто.
Колебания сержанта не остались незамеченными.
— Кстати, — с аппетитом жуя, сказал Козинцев, — я что-то не помню, чтобы приглашал вас или хотя бы открывал вам дверь.
— Мы звонили, — с ненавистью сказал сержант, чувствуя, что хозяин прав.
— Правда? — удивился Козинцев.
— Вы не ответили, — продолжал сержант.
— Значит, либо не слышал, либо не хотел отвечать. У вас часы есть? Вы умеете определять по ним время? Я собирался поужинать и лечь спать, а дискутировать с вами по поводу сравнительных характеристик свинины и человечины я как раз не собирался. А если бы меня не было дома? Вы что же, высадили бы дверь? Без ордера, без… ну, я не знаю, без чего еще. Без стыда и совести, например.
Он раздраженно ткнул вилкой в мясо и отправил в рот очередной кусок.
До сержанта внезапно дошло, что у него на глазах самым наглым образом уничтожается вещественное доказательство.
— Мужчина, — сказал он, — прекратите есть. Козинцев снова повернул к нему голову.
— Зачем? Я голоден.
Сержант сделал знак рукой, и круглолицый милиционер молча забрал блюдо с остатками жаркого.
— К нам поступили жалобы на то, что вы… гм… пытались угостить собравшихся у вас людей человечиной. Нам придется задержать вас до выяснения обстоятельств.
Козинцев всплеснул руками.
— Но это же была шутка! Как же можно этого не понимать? Да над вами будет хохотать вся Москва! Вас же со службы выгонят! Что вы, в самом деле, с ума сошли? Я жаловаться буду, в конце концов! Врываетесь в дом, мешаете отдыхать, притаскиваете с собой какую-то психопатку… Она меня преследует, если хотите знать! Вбила себе в голову неизвестно что и прохода мне не дает! Это из-за нее, между прочим, ко мне второй раз врываются ваши вооруженные варвары и топчутся по коврам в грязных сапогах. Я выше этих мелочей, но есть же, наконец, предел!