Тень амёбы
Шрифт:
— Я не про биржу, я про облако: на чем там маржа? — уточнила принцесса свой вопрос.
— А-а… — турецкий миллиардер задумался…
…И моментально встряла Скрэтти со своим специфическим юмором.
— Мне представляется это либо окаменевшее, но жизнеспособное яйцо дракона из эпоса Джорджа Мартина или всхожие семечки цветов межпланетной марихуаны из комиксов Мартина Нарозника. Но я запросто могу ошибаться, а что скажет наука?
— Наука, — отозвался Филипп, — тоже запросто может ошибаться. Я бы предположил там кристаллоподобные пылевые плазмоиды Ленгмюра-Уэллса, хотя это ближе к фэнтези.
— Это еще что? – удивилась
— Это просто наэлектризованная минеральная пыль, витающая в ионизированном газе, и условия невесомости позволяют такой разнородной системе быть довольно устойчивой. Дальше интереснее: эти пылинки ведут себя отчасти как ионы в узлах кристаллической решетки, отчасти — как элементы примитивного аналогового компьютера, а отчасти как примитивные формы жизни вроде вирусов. Некоторым ученым отказал здравый смысл, когда в начале XXI века появились публикации об исследовании пылевых плазменных кристаллов на орбитальных станциях и вообще в космосе.
— Что значит «отказал здравый смысл»? – спросила Жасмин.
— Специфика эмоционального выгорания ученых, — пояснил он, — если выгорает человек рабочей профессии, то алкоголь. Если менеджер, то антидепрессанты. Если ученый, то мистицизм. Толкование священных книг и прочая символическая наркомания…
Случилась короткая пауза (будто спонтанная минута молчания в память о выгоревших ученых), после чего Тургут спросил:
— А эти пылевые плазмоиды для чего-нибудь пригодны?
— Наверное, да… — профессор сделал неопределенный жест ладонью, — …Пока не было нормальных системных исследований, так что я не могу сказать определенно.
— Вот я не понимаю другое, — сказала Скрэтти, — почему ученые так выгорают? Ладно, в Средние века при церковном запрете на прогресс. Или в начале XX века при всяческом фашизме. Или в начале XXI века при Устойчивом развитии. Но позже с чего выгорать?
— Поиск смысла жизни, пережиток эры католических университетов, — ответил Филипп.
— Ты серьезно? – удивилась она.
— Я более чем серьезно, — ответил он, — в мае текущего года Ее высочество увлекла меня отмечать Ночь музеев в Новую Александрийскую библиотеку…
— Ты что, решил потренироваться в словесной архаике? – перебила Жасмин.
— Нет, но это мероприятие начиналось столь официозно, что…
— …Что это признано недоработкой оргкомитета, — договорила она, — но ты ведь намерен рассказать о другом, не так ли?
— Да. На мероприятии собралось немало профессоров из разных мест Европы и Африки, вроде бы как адекватных ученых. И меня поразило, что на фуршете они не нашли более важной темы, чем смысл жизни.
— А что такого? — спросил Тургут, — Кому как не ученым обсуждать такие абстракции
Профессор Уэллвуд улыбнулся и покачал головой.
— Если бы речь шла о смысле жизни, как абстракции в контексте развития философской мысли, то ты был бы прав. Впрочем, такая чисто академическая тема точно не стала бы главной на профессорском фуршете. Но они взялись обсуждать смысл жизни, будто это прикладная проблема человека и общества. Они стартовали со средневековой позиции католических университетов, и вышло, что дары Каимитиро убили смысл жизни. Труд, семья, бизнес, искусство, наука, образование, политика: все рушится. Люди постепенно отвергают цивилизацию и скатываются в животное состояние.
— Любимая полуденная шутка моего брата Нигига, — сообщила Скрэтти, — чем дальше от завтрака, тем сильнее
— Неужели… — произнес турецкий миллиардер, внимательно и слегка иронично глядя на Уэллвуда, — …Неужели ты терпеливо молчал и не срезал этих ученых хомяков?
— Вообще-то да, я молчал, поскольку не хотел подпортить праздник музеев безобразным скандалом. Когда моего терпения осталось уже не более, чем на 5 минут, а апологетика смысла жизни явно была еще далека от финиша, меня опередил Татаока Окинари.
— Знакомое имя, — заметила Скрэтти, — кажется, японский дядька, имевший отношение к расшифровке формата данных Камитиро.
— Да, — Уэллвуд кивнул, — дюжину лет назад Окинари участвовал в неформальном клубе исследователей сигналов Каимитиро и построил модель Hexenbike, которая радикально расширила наши представления о реляционных структурах данных.
Скрэтти удивленно повертела головой.
— Hexenbike? Ведьмин велосипед?
— Это аббревиатура, — пояснил Уэллвуд, — Hexagon enwrap bilateral key. Идея модели, по словам Окинари, подсказана схемой зрения насекомых, отображающей реальность при помощи двух глаз из тысяч шестиугольных фасеток. Впрочем это длинная история, а я обещал рассказать о событиях Ночи музеев в Новой Александрийской библиотеке. Так получилось, что накануне как раз отмечался 100-й день рождения Окинари, поэтому он немножко выпил… Не подумайте, будто он утратил контроль над ходьбой и речью. Его поведение осталось вполне адекватным. Но тактичность, свойственная интеллектуалам старой японской школы, рассеялась и потому, ввинтившись в круг обсуждающих, он с коварством сетевого тролля, произнес: «Поистине, это ночь музеев! Даже ученые, ради погружения в историю, играют своих предшественников 1000-летней давности! Тогда, согласно дошедшим до нас инкунабулам, главной целью жизни считалось соблюдение контраста ступеней социально-сословной пирамиды и скрупулезное копирование стиля деятельности предыдущих поколений. О, коллеги, вы сейчас могли бы играть в кино».
— И что было дальше, переполох в курятнике? — поинтересовался Тургут Давутоглу.
— Что-то вроде, — Уэллвуд улыбнулся, — хотя, получился довольно тихий переполох. Там никто не хотел подпортить праздник музеев. Кроме того, у пожилых ученых отмечался дефицит седин и морщин: признак действия какого-то эйдж-реверсного векторика. При таких обстоятельствах восхваления старых смыслов жизни выглядит неубедительно.
— Знакомая ситуация, — Тургут широко улыбнулся.
— Банальная ситуация, — добавила Жасмин.
— Слушайте, может пора готовить нетопырей? — спросила Скрэтти, возвращая коллег по дикому космическому туризму к целям экспедиции.
…
41. Силуриане и критерий Поппера как две стороны одного шока.
Эти дроны-локаторы размером с пивную жестянку (когда сложены) слабо напоминали летучих мышей вообще или нетопырей в частности. При запредельной фантазии можно вообразить, будто две сетчатые антенны это крылья (хотя в раскрытом виде их размеры скорее самолетные). Еще можно вообразить, будто маневровые движки на консолях это лапки, а вертящаяся полусфера стереообзора и лазерной навигации это мордочка. Хотя главное сходство состояло в приспособленности к поиску и ловле мошек, точнее любых мелких хаотично (или почти хаотично) летающих объектов в большом объеме…