Тень аггела
Шрифт:
Еще не забылось это происшествие, как случилось другое. У Анны Ивановны, исторички, украли зарплату. А у нее муж – инвалид, хоть совсем не старый. Он на войне был. Вроде бы «афганец» – тогда об этом все больше шепотом говорили.
Началась разборка, и в результате выяснилось, что кошелек с деньгами и проездным билетом пропал именно в Николином классе, после урока истории. Срочно вызвали кого-то из родительского комитета, еще пришла из милиции тетка – в форме, с погонами. Они устроили настоящий обыск портфелей и одежды ребят.
И ничего не нашли.
То ли воришка попался
Учителя сбросились понемногу, чтоб помочь историчке, и долго совещались, закрывшись в учительской вместе с милиционершей. До чего они там досовещались, никому не было известно. Но примерно через неделю, когда во время физкультуры из раздевалки пропали фирменные джинсы Даньки Светлова, к директору вызвали Николиного друга Вадика Мацеру.
Никола вместе с несколькими ребятами топтался возле директорского кабинета. Они хотели знать, что там происходит.
А происходило разоблачение. Вором оказался Вадик, потому что именно в его портфеле нашлись пропавшие штаны.
Эх, и заваруха началась!
Вадик клялся и божился, что джинсы ему подкинули, что он никогда чужого в руки не брал и так далее… Когда Никола увидел, что Вадик заплакал, он ужаснулся. Он ни секунды не верил, что его друг – вор, и сначала думал: вот-вот его невиновность сама собой как-то обнаружится. Но увидел слезы – это у Вадьки-то! – и понял: на дружка, как на какую-нибудь справку из ЖЭКа, шлепнули печать. И с этой печатью он должен жить дальше. А как жить, если у тебя на лбу синими несмываемыми буквами написано: «Вор!»
Родители Вадика хотели перевести его в другую школу, но мальчишка заупрямился. Он еще надеялся как-то доказать всем, что к пропажам в классе непричастен.
Трудно приходилось дружку – Никола видел это. Кто-то из ребят перестал с ним разговаривать, другие поглядывали настороженно и брезгливо. Никола понял, что само собой дело в пользу Вадика не решится. Надо бы что-то предпринять…
…Он сидел за своим столом и рисовал фигурки. Под монотонное журчание голоса математика хотелось дремать. Фигурки получались неказистыми, толстыми. Никола вдруг обратил внимание, что почему-то каждую фигурку – солдата за пулеметом, командира на коне – он обрисовывает дважды. Именно так, как видит некоторых людей, когда у него происходит с глазами что-то непонятное врачам.
Дремотное состояние исчезло. Стараясь не очень вертеться, он окинул взглядом класс. Сегодня кто-нибудь «расплывается»?
– Никола! Да ты у нас не только скрипач, но еще и великий художник! – насмешливый голос математика прозвучал так близко, что Никола вздрогнул. Учитель стоял рядом и рассматривал его рисунки.
– Ну просто отлично! Они чем-то похожи на тебя, – ехидно заметил математик, забирая листок. – Такие же упитанные.
Класс грохнул. Никола не обиделся, хоть это и был запрещенный прием. Некогда ему было обижаться. Кажется, он что-то начал понимать. И решил проверить свою догадку.
Бориска сидел за последним столом один. Белая стена за спиной, а вдоль плеч будто туман клубится, повторяя линии тела.
Он не спускал с Бориски глаз несколько
Олюшка Березина перед очередным уроком открыла портфель, поискала там что-то и тихо сказала:
– Ой!
Никола услышал первым – может быть, потому, что подсознательно ждал подобного вскрика. И краем глаза увидел, как вздрогнул Вадик.
Уже звенел звонок, и англичанка по прозвищу Дига входила в класс.
– Мамины часы! Золотые! В ремонт! – Олюшка вытряхнула содержимое портфеля на стол и лихорадочно копалась в нем.
Все, что происходило потом, Никола как будто наблюдал со стороны.
Дига встала у дверей насмерть:
– Никого не выпущу!
Олю она послала за директором.
В классе повисла такая тишина, какой не знавали эти стены даже во время каникул. И все смотрели на Вадика Мацеру. Щеки его позеленели. Николе казалось – сейчас друг хлопнется в обморок. Поэтому, когда в коридоре раздался топот множества ног, он рванулся к двери. И прежде чем директриса обратила на Вадика пылающий праведным гневом взор, Никола четко и громко сказал:
– Я знаю, кто взял часы.
Бориска молчал, когда потрошили его сумку, только ухмылялся. Потом его повели в кабинет директора. Туда опять приехала тетка-милиционер.
Никола стоял у двери. Он почему-то знал, что и в одежде у Бориски ничего не найдут. И когда на пороге кабинета возникла растерянная директриса, Никола сказал:
– Он за щекой часы держит…
Бориску из школы убрали, куда – это для всех осталось неизвестным. Вадик был полностью оправдан, а к Николе все долго приставали – откуда он узнал про Бориску. Он молчал, как партизан на допросе, даже Вадику не сказал. И тогда все решили, что Никола стал невольным свидетелем кражи. Он опять молчал.
А через два месяца, когда все стали забывать о происшедшем, Николу здорово побили в подъезде родного дома. Накинули вонючую тряпку на голову и побили. Скрипка вместе с футляром – он возвращался из музыкальной школы – исчезла.
Никола долго залечивал раны, до самых летних каникул. Он не плакал, когда ему накладывали швы на рассеченный лоб, когда невыносимо болела сломанная рука.
Он плакал потом, когда мамина подруга тетя Нина пришла к ним в гости со своим женихом.
Тетя Нина выглядела такой счастливой, радостной, они обсуждали с мамой, где лучше устроить свадьбу – в кафе или дома, поскромнее, ведь все-таки брак не первый и возраст уже…
Жених тоже был весел, и жалел раненого Николу, и ласково обнимал тетю Нину за худенькие плечи… Но у него-то за плечами клубился туман, который видел только Никола!
Ночью мальчик плакал и просил: «Пожалуйста, Боженька, пусть тетя Нина быстрей разлюбит его, он плохой! Пожалуйста, сделай так, чтоб я видел только то, что видят другие! Я ведь маленький еще, я не справлюсь, пожалуйста, Боженька! И пусть я забуду, забуду обо всем!»
Когда тети Нининого нового мужа посадили в тюрьму за вооруженный грабеж и убийство, она долго ночевала у Любавиных – боялась оставаться дома. Лежа вечером в кровати, Никола слушал неразборчивый шепот подруг и очень жалел худенькую добрую тетю Нину.