Темный мир
Шрифт:
Крутой склон горы — настолько высокой, что земля внизу была еле видна, а луна плыла вровень и рядом. Много месяцев карабкался я по этому склону, падал, срывался, карабкался снова… Здесь можно было чуть передохнуть. Горел костер, у костра сидели несколько размытых темнотой мужчин без лиц — нхо. Я чувствовал на себе их тяжелые взгляды, хотя им нечем было смотреть. За спиной моей тоже кто- то был, я обернулся — девушка, тонкая, как деревце, и вся белая, будто обсыпанная мелом. Ты должен пройти дальше, сказала она, думай как. Я ни о чем не мог думать. Тогда говори, говори, говори что-нибудь, сказала девушка. Осень, сказал я, вода замерзает, лед режет лодки. Пройти не можем,
Окутанный коконом волокнистого света, черный камень, похожий на ограненное яйцо, неровно спускался с неба — быстро, но не стремительно, как бы удерживая себя на миг, и еще на миг, и еще, в небесных паутинах, но тут же продавливая их слой за слоем. Потом он сорвался и полетел вниз, кувыркаясь…
Я был ветром и облаками, дождем и туманом. От того, холодно ли мне или тепло, устал ли я или полон сил, ветер начинал дуть, или прекращался, или менял направление, или закручивался вихрем. Мое настроение заставляло облака собираться в тучи и проливаться дождем или ссыпаться градом, исчезать здесь и появляться в другом месте… я не могу сказать, что делал это своей волей и по своему произволу, нет — скорее, все это происходило потому, что было согласно со мной и созвучно моей песне… и точно так же было со зверями в тайге и тундре, птицами в небе и рыбами в озерах: я знал их ход и мог управлять им, но не по произволу одного меня, а по взаимному согласию всех. И даже заяц, который выбегал под мою стрелу и замирал, широко открыв глаза, знал, что не смерть его ждет, а просто другая жизнь…
Потом меня позвали, и я пошел.
Камень тот был воплощением могучего зла, и жестокий красный нхо, которому я собирался выбить зубы и, наверное, выбил и затупил, просто не помню этого, в сравнении с камнем казался новорожденным бельчонком.
…Я буду биться с ним, сказал я, и все замолчали. Я пойду впереди, а вы будете подпирать меня и питать мои силы, потому что битва будет долгой…
Честно говоря, я любовался собой в этот момент: какой я статный и красивый, какие у меня широкие плечи и как высоко я держу голову; все вокруг были ниже, согбеннее, суетливее и трусливее меня. И слушали они меня с опасением, втянув головы в плечи…
Я стоял перед Летучим камнем, в старом маньяке", с габдасом, сделанным мною из спила столетней сосны и шкуры черного козла, в ременных сапогах, с ремнем вокруг головы, на котором выжжены были изображения и имена всех тех, кто помогал мне: Радиена, Зиорава Радиена, Лейб-Олмая, свирепого Иоренгаса и страшного Оуло-Гадже. Черепа волка и волчицы, щуки и лосося, совы и чайки висели на моем поясе-почне…
Смерть и ужас колыхались передо мной; сила, решимость и жар вливались в затылок, лопатки, крестец и икры.
Я поднял габдас и запел…
Много дней прошло. Я пел, кружился, бил в габдас. Дух мой колотился о волшебную стену, окружающую камень. Нхо камня отступил за нее, лишь изредка огрызаясь. Я пу' Маньяк — одеяние шамана; в маньяке всегда используются элементы, указывающие на покровителя шамана и на его духов-помощников: ленточки из кожи, куски
Иногда я пытался поговорить с нхо камня или выманить его наружу. Я предлагал ему свою кровь, но он только проливал ее на землю.
Мир вокруг чернел, словно обугливался. Даже снег падал серый, даже солнце подымалось как посыпанное пеплом. Я слышал, как вдали говорили нойды и вожди, что люди не переживут эту зиму. Надо было торопиться.
Наверное, я слишком поторопился. Или слишком устал и потому не среагировал…
Это произошло как в том сне… маленькое, ростом с ребенка, будто бы плотно сплетенное из веток или лозы. Оно двигалось стремительно, и я не успел ничего сделать, как оно оказалось рядом и убило меня… так и тут — черное с красным внутри, оно ворвалось в меня и тут же наполнило меня изнутри, я еще успел услышать, как рвутся легкие и желудок, а потом я стал чем-то другим, а то, что было мной, вытекло и погибло… Я — новый — выпрямился во весь рост и посмотрел на скопившихся вокруг. Они были маленькие и мерзкие. Я махнул рукой, и черный огонь смахнул половину из них, а остальные попятились, а потом бросились бежать. Это оказалось очень смешно…
26
Кос-та… кос-та… кос-та… кос…
Я открыл глаза. В голове гудело, как после дешевой водки. Глаза не видели ничего. То есть — ничего внятного. Все было разобрано по частям, раздергано… вот появилось светлое пятно в форме полу серпа с широким обушком, направленного острием вниз, и я очень нескоро понял, что это очертания виска, скулы, щеки и подбородка, освещенных сбоку. Потом я увидел глаза.
— Рагнара… — прохрипел я.
— Ты сильный воин, Кос-та, — сказала она. — Ах, какой ты сильный воин! Ты прирожденный нойда… как жаль, что ты не можешь остаться!..
— Почему? — глупо спросил я.
— Почему жаль? Почему не можешь?
— И то и другое… и можно без хлеба…
— Жаль — потому что твой дар не разовьется в Темном мире, а значит, будет изуродован и зачахнет. А не можешь — потому что таково твое предназначение здесь: прийти и уйти; и не спрашивай, почему так; потому. Ты сейчас упоен, но, как только встанешь, сразу начнешь торопиться обратно туда, в свой мир. Ничего с этим не поделать…
— Да, — сказал я. — Действительно, надо торопиться. Иначе он еще кого-нибудь убьет…
— Торопиться нет смысла, — сказала Рагнара. — Я разве не говорила тебе, что вы можете выйти отсюда в любой момент вашего времени — даже раньше, чем пришли сюда? Конечно, без крайней необходимости этого делать не нужно — но можно сделать так, что по вашему счету вы пробудете здесь одну минуту или даже меньше. Все равно пока еще ничего не решилось с твоей подругой…
— А что с ней должно решиться?
— Ее должны утвердить Великим вождем.
— Что?!!
— Да, это так. Старейшины хельви уже собрались…
— Но почему?
— Таков закон. Даже единственная наследница Великого вождя должна быть утверждена старейшинами.
— Единственная? Наследница? Как такое может быть?
— Предвидя плохое, мудрая Лоухи спрятала одну из сестер-наследниц в Темном мире. Марина — потомок этой спрятанной сестры. Сейчас никто не занимает место Великого вождя… Но ты спрашиваешь не о том.
— Да… Пожалуй, не о том… Но меня уже второй раз убивают за эти дни — а это утомляет.
— Бедный мальчик. Бедный ученый мальчик. Я спрошу за тебя. Было ли у тебя такое, когда ты должен был умереть или покалечиться, но ничего не случилось?