Тёмный день
Шрифт:
Но со вчерашнего дня Тохта открыл для себя еще одно отличное средство, которое позволяло забыть обо всех неприятностях: сочинительство. Рассказ Гингемы о книгах он тщательно обдумал со всех сторон и пришел к выводу, что ничего трудного в этом нет и что он, Тохта, просто обязан написать о своей жизни, жизни скромного менялы, ставшего волею судеб бесстрашным и отважным воином! Идея так понравилась ему, что вчера весь вечер и большую часть ночи, Тохта пыхтел над тетрадным листком, выданном ему Дарином, красным фломастером выводя крупные неровные буквы. Дописав, сложил листок вчетверо и спрятал в надежном
Он стянул со стола Гингемы лист чистой бумаги, выбрал фломастер поярче и деловой походкой отправился к журнальному столику: решил поведать о своем походе в горный монастырь и героической схватке со стражами-мороками.
Тохта устроился за столиком, зубами стащил колпачок с фломастера и задумался.
На самом деле схватки-то никакой и не было, была лишь хитрость, непревзойденная хитрость умного и опасного кобольда-одиночки, совершившего дерзкий рейд в горы и проникнувшего в закрытый монастырь, чтобы спасти Дарина. Но, во-первых, Гингема вчера ясно дала понять, что небольшое преувеличение идет только на пользу литературному произведению, а, во-вторых, без его, кобольда, помощи Дарину и, вправду, пришлось бы туго.
Тохта, сосредоточенно сопя, принялся выводить буквы.
«Рано утром смелый и отважный кобольд покинул свою нору и отправился в путь. Перед этим он, конечно, закусил. Съел крысу»…. — тут Тохта подумал немного, зачеркнул последнее слово и продолжил: — «Съел двух крыс. А в кладовой у него еще была крыса и еще одна крыса. И кошка. Раньше было две кошки, но одну из них гордый и отважный кобольд-воин съел накануне».
Тохта перечитал написанное и довольно потер лапы: дело шло на лад!
Дарин и Гингема, меж тем, обсуждали список ингредиентов и разговаривали вполголоса.
— Тохта боится, — тихо пояснил Дарин. — Вы не думайте, он не трус, кобольды вообще мало чего боятся. Он мне о своих предках рассказал — жуткие вещи эти головорезы творили! Ну, все, конечно, давно было, когда людям приходилось отвоевывать себе место под солнцем, сражаться с троллями, с гномами, с гоблинами. Но вот драконов кобольды до сих пор боятся, и сопротивляться этому страху не могут. Так что…
— Понимаю, — отозвалась Гингема, поглядывая на Тохту, примостившегося возле журнального столика. — К чужим страхам следует относиться с уважением: мы же не знаем, что за ними стоит? Но ведь Тохте очень скоро придется делать выбор: или он рискнет своей жизнью и поможет вызвать драконов или амулет с большой вероятностью окажется у фей и тогда весь его мир может рухнуть, — она перевела взгляд на Дарина. — А ты сам-то как? Не боишься?
Тот пожал плечами, и Гингема усмехнулась.
— Понятно. Самая опасная иллюзия юности — вера в собственное бессмертие. Умом-то, конечно, понимаешь, что можешь умереть, а все равно, в глубине души не веришь в собственную смерть. И на какие же глупые и опасные поступки иной раз толкает людей эта иллюзия! — она покачала головой. — А старость тебе, разумеется, кажется чем-то страшно далеким, тем, что наступит лет этак через двести, если вообще наступит?
Дарин подумал.
— Честно говоря, да, — признался
— Ну, ну, — перебила его Гингема. — Нет, не нужно этого!
— Что «нет»?
— Это я про толпу родственников, — пояснила она, сняла очки и задумчиво покусала дужку. — Не надо толпы. Вообще никого не надо.
Гингема надолго замолчала, Дарин терпеливо ждал, поглядывая на нее.
— Умирать нужно в одиночку, — наконец, проговорила она негромко, как о чем-то давно обдуманном и решенном. — Понимаешь? Одному. Чтобы никто не мешал. Не бубнил всякие глупости под ухом. Не орал от страха. Не давал идиотских советов. Не рыдал. Чтобы никто не отвлекал от…
Гингема на мгновение задумалась, подбирая слово.
— От перехода.
Дарин сдвинул брови, размышляя. Сказанное Гингемой невольно заставило его задуматься о том, о чем он никогда в жизни еще не думал.
— Чтобы в такой момент был только ты и тот, кому ты скажешь: «На этом я поставил точку, и вышел, с Богом, из игры», — она помолчала, потом вздохнула и надела очки: — Продолжим. Что там у нас дальше из ингредиентов? Давай-ка дочитаем, подумаем, где все это достать, а потом я займусь зельеварением, а ты…
— Чем?! — испуганно спросил Дарин, отвлекаясь от своих мыслей. — Зельеварением?!
Воображение тут же нарисовало ему Гингему в удивительно подходящей для нее обстановке: среди кипящих котлов, охапок сушеных трав, склянок, в компании черного кота и летучих мышей.
— Сварю борщ, — кратко пояснила Гингема. — Тохта, ты есть хочешь?
Кобольд оглянулся.
— А? — рассеянно спросил он. — Есть?
И не ответив, снова склонился над листом бумаги — вот как писательством увлекся.
Гингема вздохнула.
— Ну, Бог с ним. Следующее, что нам нужно достать, это морская соль. Этого-то добра навалом в любом парфюмерном магазине. Это хорошо, но сажа? Похоже, что визита в лавку магических товаров нам не миновать!
— Зато просто, — встрял Дарин. — Пошел — да купил!
— Посмотрим… еще меня лично серебряные ножницы в тупик ставят. Где их взять — непонятно!
— Да, засада, — помрачнел он.
— А вот паниковать раньше времени не надо, — строго остановила его Гингема. — Следующее: «земля с перекрестка»… ну, это несложно. На центральных улицах нам, конечно, вряд ли городские власти позволят ломать асфальт, чтоб земли наковырять, так что придется заехать в какой-нибудь микрорайон поблизости. Последний ингредиент… гм… гм… — тут она словно поперхнулась. — Знаешь, по-моему, уже можно начинать паниковать. Пора!
… Накануне утром Крынкин проснулся ни свет ни заря, хоть и лег вчера за полночь: все читал книжку и вызубрил про кобольдов все наизусть. Потом лег в постель и долго ворочался, все не мог заснуть. Да и до сна ли, когда тут такое! Но, однако, заснул, а когда проснулся, то настроение у Крынкина было совсем, как в детстве: когда просыпаешься ранним солнечным утром и вспоминаешь, что сегодня — первый день каникул, все лето впереди, а осень так далеко, что и думать о ней не стоит.
Крынкин вскочил с постели и сразу же взгляд его упал на книгу, что лежала на столе, раскрытая посередине. Кобольд, кобольд! Вот это да!