Темные воды

Иден Дороти

— «Они как мякина, развеянная ветром…» Сегодня не будет леденцов, — неожиданно прервалась она. — Именно Джордж всегда больше всех любил их. — Ее голос был полон безысходного отчаяния.

Джордж, очень красный и нетвердо стоящий на ногах, накануне вечером вернулся поздно и прошел прямо в свою комнату. Утром он спустился вниз одетый в форму офицера 27-го драгунского полка. Он кричал, чтобы ему к двери подали лошадь. Противоречить ему казалось опасным, поэтому грум подал великолепное животное, последний подарок отца, к двери, Джордж

поднялся в седло и мгновение сидел неподвижно, такой молодой, овеяный ореолом героя и невероятно красивый. Затем он дико крикнул:

— Я чувствую дым канонады. Все прощайте! — и с великолепным мастерством наездника с сумасшедшей скоростью галопом понесся прочь, солнце блестело на его шлеме и развевались белые перья. Когда он вернулся через несколько часов, его лошадь была измотана, а сам он был ошеломлен и бормотал что-то о казаках и смертельном огне орудий.

— Вы понимаете, Луиза, — сказала леди Арабелла чрезвычайно мягко, — ему придется уехать хотя бы на время. Мы должны найти подходящую лечебницу. Иди ко мне, Джордж. Иди, Джорджи, ягненок мой. Сыграли отступление.

Тетя Луиза была похожа на собственную тень, она выслушивала все, что говорила ей мать, и механически соглашалась. Да, они должны будут уехать и жить в Довер-Хаусе в имении Далстон. Хотя дом тот маленький, темный и неудобный. Это, конечно, не место для молодой девушки, только начинающей жить, но обстоятельства Амелии так изменились, что она должна быть вообще благодарна судьбе за то, что нашлось место, где можно укрыться до тех пор, пока этот ужасный скандал немного не поутихнет.

Именно тогда Амелия всех удивила.

— Нет, мама. Я не еду с вами.

— А что же, умоляю, вы собираетесь делать? Жить за счет милосердия Фанни?

— Тетя Луиза, пожалуйста! — запротестовала Фанни. — Я все утро пытаюсь вам объяснить, как была бы рада…

Амелия не дала ей закончить. Она подняла свой круглый детский подбородок, неожиданно упрямый, и сказала, что уже все решила. Она собирается найти место горничной в какой-нибудь хорошей семье, отправляющейся в Австралию.

— Я знаю, что не умею очень хорошо шить, — сказала она, — и почти ничего не знаю о том, как крахмалят и гладят. Но Ханна собирается поучить меня, а я могу быстро учиться, если захочу. Я все сумею.

Тетя Луиза была совершенно шокирована.

— Австралия! Вы сошли с ума? Совершенно незачем ехать на другой край света. Я знаю, дело вашего отца будет ужасным скандалом, но люди так быстро всё забывают. Существует множество молодых людей, которым вы будете нужны ради вас самих.

Выражение ее лица, полное любви и тревоги, не остановило Амелию.

— Да, мама. Я уже знаю одного из таких людей. Но он, я думаю, сейчас в Австралии и надеется сделать состояние па золотых приисках. Я уезжаю, чтобы найти его.

— Амелия! — воскликнула Фанни. — Вы не можете иметь в виду того бежавшего заключенного! Ведь вы говорили с ним всего мгновение.

Глаза Амелии сияли. В ней не

осталось ничего от пухленькой незрелой девушки. Это была женщина, и ее гордая уверенность делала ее в тот момент красивой.

— Это не был просто короткий эпизод. Это было нечто большее. Это было похоже — вы могли бы сказать, почти похоже на момент вечности. Я говорила себе, что это всё глупо и романтично. Я пыталась забыть о нем и влюбиться в Адама. Я думала, что мне это удалось. Но это не так. Я не могу забыть этого человека.

Фанни взяла ее за руку.

— Мне кажется, я вижу то, что увидел он. Я верю, что вы найдете его. Я молюсь об этом.

— Я найду, — сказала Амелия.

— И все-таки, — добавила Амелия после этого разговора, — кто такой Адам Марш?

— Я не знаю, — сказала Фанни. («Но я знаю, как бьется у моей щеки его сердце…» — подумалось ей.)

— Папа был прав, когда сказал, что он чрезмерно любопытен и вмешивается не в свое дело. Он — что? — охотник за приданым? Или же полисмен в штатском? Вы могли бы выйти замуж за полисмена, Фанни? — спросила Амелия своим прежним любопытным тоном.

— Я вышла бы замуж за Адама, кем бы он ни оказался. Если бы он только попросил меня, — добавила она едва слышно.

Впервые этот дом угнетал Фанни. Она одела детей в уличную одежду и сказала, что они все вместе идут гулять. Маркус, если хочет, может взять свой обруч, а Нолли должна внимательно слушать все, что Фанни будет ей рассказывать. Она должна побольше узнать об английских птицах.

От нее не ускользнул всплеск страха в глаза Нолли, и она спокойно продолжала:

— Плохо, что ты ничего не знаешь о них, любовь моя. Ты едва ли отличишь малиновку от вороны. Мы возьмем немного крошек и покормим их.

— Трогать руками их клювы! — задохнулась Нолли. — Прикасаться к их перьям!

— Если ты проявишь терпение, через несколько недель, возможно, кто-то из них рискнет поесть с твоей ладони. Ты должна помнить, что они боятся тебя гораздо больше, чем ты их.

Нолли смотрела в высшей степени скептически.

— Как это может быть? Ведь у них есть клювы и когти. Однако она позволила застегнуть на себе теплый плащ и гетры, а Фанни на половине этой операции подумала, как это нелепо. Она, хозяйка, и делает работу няни.

— И всегда буду, — сказала она громко.

— Всегда будете — что? Кузина Фанни, почему вы улыбаетесь?

— Не знаю. Возможно, я подумала, как я рада, что у меня есть ты и Маркус.

Нолли, как обычно, попыталась ответить насмешкой.

— Маркус не хочет быть здесь. Он бы лучше остался в Китае. Но я смогу вытерпеть это, — рот Нолли рассудительно сжался, — если научусь не бояться птиц.

День был холодный и безветренный, солнце светило с ясного бесцветного неба. Дети носились по саду, поднимая тучи листьев, упавших во время вчерашнего сильного ветра. Естественно, они направлялись к озеру, где могли оказаться дикие утки и, возможно, лебеди.