Темные объятия
Шрифт:
— Что с ним?
Повитуха отдала младенца матери, уже поднесшей второго сына к груди.
Ребенок испуганно хныкал. Он чувствовал вокруг себя тревогу и страх, но не понимал, что происходит. Беспомощный и растерянный, он потянулся к брату, с которым все эти месяцы делил материнское чрево. Пока брат рядом — все хорошо...
Но мать не позволила ему обнять брата — наоборот, отодвинула его подальше.
— Не может быть! — со слезами в голосе воскликнула она. — Он слепой!
— Нет, государыня, он не слепой. — Из толпы вышла престарелая
— Что это значит? — гневно воскликнул царь. — Ты была мне неверна? — обвинил он Аару.
— Клянусь, никогда!
— Тогда что произошло? Ведь все мы видели, что это дитя вышло из твоего лона!
Все, кто был в спальне, устремили взгляды на жрицу, а она неотрывно смотрела на крохотного младенца, горько плачущего, ждущего, чтобы кто-нибудь взял его на руки, обогрел и приласкал. Он жаждал утешения и любви.
— Это дитя станет Разрушителем. — Ее звучный голос прогремел под сводами спальни, как колокол. — Многие встретят смерть от его руки. Даже боги не смогут избежать его гнева.
— Тогда убьем его! — и царь кивнул стражнику.
Страж выхватил меч, но жрица остановила его повелительным жестом руки.
— Нет! Убив это дитя, государь, ты покончишь и со своим вторым сыном. Их жизненные силы сплетены воедино. Такова воля богов: ты должен принять его в свой дом и вырастить его.
А младенец продолжал горько плакать, не понимая, что происходит: чего так испугались все вокруг, почему никто не возьмет его на руки и не поднесет к теплой материнской груди.
— Я не стану растить чудовище! — воскликнул царь.
— У тебя нет выбора. — Жрица взяла младенца и протянула его царице. — Государыня, этот ребенок — плоть от твоей плоти. Он твой сын.
Ребенок завопил еще громче и потянулся к матери. Но царица, содрогнувшись, отпрянула и еще крепче прижала к себе второго сына.
— Я не стану кормить этогрудью. Я к этомублизко не подойду! Унесите его прочь с моих глаз!
Жрица протянула младенца отцу.
— А ты, государь? Признаешь ли это дитя? Дашь ли ему имя?
— Никогда. Это не мой сын.
С глубоким вздохом жрица подняла ребенка и показала его всем собравшимся. Она держала младенца, как куклу, — холодно и бездушно, и не было в ее прикосновении ни сострадания, ни любви.
— Что ж, пусть это дитя зовется Ашероном — по имени подземной реки, реки гнева и скорби. Труден будет его путь, долог и полон скорбей. Он научится давать и отнимать жизнь. Но сам он пройдет свой путь в тягостном одиночестве — вечно ища любви и вечно встречая жестокость.
И затем, взглянув на младенца, изрекла истину, которая преследовала Ашерона всю его долгую жизнь:
— Да смилостивятся над тобой боги, малыш! Ведь никто, кроме них, никогда тебя не пожалеет.
Олимп
Эш приблизился к священному храму Артемиды и
С гордо поднятой головой, сжимая в руке лямки черного замшевого рюкзака, он перешагнул богато украшенный порог и вошел в тронный зал, где Артемида, небрежно раскинувшись на троне, слушала пение и игру на лютне.
Девять пар женских глаз с любопытством воззрились на него.
Затем, не ожидая приказа, восемь служанок подхватили свои вещи и поспешно вышли, как всегда при его появлении. Дверь за ними бесшумно затворилась, и они с Артемидой остались вдвоем.
На миг Эшу вспомнился его первый визит в покои Артемиды на Олимпе. Совсем еще юный, он с восхищением и трепетом взирал на резные мраморные колонны, поддерживающие своды дворца. Они возвышались на двадцать футов, от мраморного пола до золотого купола, искусно расписанного сценами из жизни лесных зверей. В зале была лишь одна стена — с трех других сторон между колоннами виднелось безбрежное голубое небо и проплывающие по нему пушистые облачка.
Сам трон Артемиды был не столько роскошен, сколько удобен: он напоминал огромный шезлонг, при необходимости легко раскладывающийся в кровать; на нем было разбросано множество мягких пухлых подушек с золотым шитьем и кистями.
Лишь двум мужчинам было позволено входить в этот храм: Аполлону, брату-близнецу Артемиды, и Ашерону.
Но от этой чести Эш бы с радостью отказался.
Артемида лежала на боку в непринужденной позе, положив голову на скрещенные руки, покоящиеся на подлокотнике. Она была в простом белом пеплосе, почти не скрывавшем очертаний ее великолепного тела. Сквозь полупрозрачную ткань бесстыдно просвечивали набухшие вишенки сосков. Короткий подол позволял заметить темно-рыжий треугольник между ног.
Она соблазнительно улыбнулась и этим вновь привлекла внимание Ашерона к своему безупречно прекрасному лицу. Длинные рыжие кудри ее пламенели огнем, — и сияли устремленные на Ашерона зеленые глаза.
Глубоко вздохнув, Эш твердыми шагами подошел к трону.
Артемида вопросительно подняла безупречно выгнутые брови:
— Что такое, Ашерон? Ты выглядишь гордым и свирепым: ни в позе твоей, ни в лице я не вижу обещанной покорности. Может быть, мне забрать душу Тейлона назад?
Ашерон не знал, способна ли она на это, но предпочел не проверять. Однажды он назвал Артемиду лгуньей — и сожалел об этом всю оставшуюся жизнь.
Он сбросил с плеча рюкзак и поставил его на пол. Затем снял кожаную куртку, аккуратно сложив ее, положил на рюкзак; опустился на колени, положив руки на обтянутые кожей бедра, опустил голову и, стиснув зубы, застыл в позе унижения и покорности.
Артемида соскользнула с трона и приблизилась к нему.
— Благодарю тебя, Ашерон! — проговорила она, неслышными шагами обходя его и приближаясь к нему сзади. Провела рукой по его волосам, вернув им природный золотой цвет и расплетя косу, так что освобожденные кудри рассыпались по плечам.