Темное солнце
Шрифт:
Не дожидаясь окончания песнопений, я перешагнул порог; мне не терпелось обследовать окрестности и прояснить тайну моего появления в этих краях. Какое разочарование! Здание оказалось пустой каменной полуподвальной постройкой, несуразно большой и нелепой. Каково ее назначение?
Чтобы не ступать на скользкую и вязкую глину, я двинулся по одной из каменистых извилистых тропинок, разбегавшихся от здания. Вокруг, загромождая обзор, высились ограждения из папируса, прислоненные к пальмам. В солнечных просветах резвились полчища мошкары, рыхлая почва кишела жабами и змеями. Двигаясь по извилистой тропе, я вышел к веренице шатров, – похоже, здесь спят
Обследовав все тропинки, я пришел к выводу, что нахожусь на острове, окруженном болотами и зелеными островками. У каждого причала на берегу размещались тройки часовых, вооруженных кинжалами и копьями; они почтительно приветствовали меня, отворачивались и с удвоенным рвением продолжали вести наблюдение.
В сумерках я наткнулся на клетку, состоящую из трех кирпичных стен и железной решетки; в Бавеле в похожих клетках содержали львов. В ней на коленях сидел старик; перед ним лежала доска, на которой он рисовал тонкой кистью. Он не сразу меня заметил. Когда он все же почувствовал на себе мой взгляд, то поднял глаза и с облегчением воскликнул:
– Наконец-то!
Его восклицание меня удивило. Кто-то здесь ждал меня. Кто-то понимает, что со мной случилось, и разъяснит мне это.
Немного придя в себя, я спросил:
– Ты знаешь, кто я?
Кровь бросилась ему в лицо, и он сдавленно прошептал:
– Конечно.
Глядя на его клетку, я пожалел, что единственный мой собеседник – пленник. Угадал ли он мои мысли? Уцепившись за разделявшую нас решетку, он тяжко вздохнул, поднялся на ноги – при этом суставы его заскрипели, – шагнул вперед, толкнул незаметную дверцу в стене… и оказался рядом со мной. Клетка осталась открытой.
– Как? – пробормотал я. – Разве ты не?..
– Узник? – подсказал он. – Теоретически – да. Практически – нет. Она предполагает, что я не убегу.
– Она?
– Богиня.
Я не знал, но чувствовал, что на выяснение правды при посредничестве старика уйдут многие недели. Он чуть ли не подпрыгивал, чтобы меня разглядеть.
– Не думал я, что ты такой большой.
Старик, придавленный грузом лет и скрюченный ревматизмом, рядом со мной казался карликом. Он робко коснулся моей руки и вздрогнул.
– Я думал, что покину этот бренный мир, так тебя и не увидев.
– Но как долго ты меня ждал?
Он поморгал, замер с открытым ртом и уставился на меня водянистыми глазами.
– Я еще не родился, а ты там уже лежал. Мой отец не родился, а ты там лежал. Мой дед не родился, а ты там лежал. Сменилось так много поколений, что их уже и не счесть. Но вот я тебя вижу и чувствую себя избранником! Я выполню миссию.
– Какую миссию?
– Ту, что была возложена на мою семью. Из поколения в поколение мы писцы. Моя задача – научить тебя писать.
– Но я умею писать!
Он не стал возражать, задумался, потом прошептал:
– Отлично. Значит, моя миссия не займет много времени.
– И кто же возложил на твою семью эту миссию?
– Разумеется, богиня.
– Какая богиня?
– Если я произнесу ее имя, то умру. Но произносить его нет нужды: ты, господин, лучше всех знаешь в глубине своего сердца, о ком идет речь…
Он простодушно на меня воззрился, но было в его взоре и сообщничество.
– Как только ты сможешь читать самостоятельно, я передам тебе свиток богини.
– Свиток?
Остров оказался довольно жутким
Но одно животное царило на острове и было предметом поклонения его жителей, получая от них приношения: то была кошка Секрис.
Высокая, стройная Секрис с крапчатой шерсткой и шелковистыми ушками поражала своими небесно-голубыми глазами, которыми ее затейливо наделила природа, и прелестью, казавшейся столь непродуманной, что не сразу и заметишь ее совершенную симметрию: черные линии на мордочке подчеркивали веки, затем они разбегались дугами к вискам, удлиняя маленькую треугольную головку и уводя взгляд на поиски тиары или диадемы, которых этой особе только и не хватало. Секрис любила безмятежно и торжественно восседать в стороне от суеты, изящно обвив себя хвостом. Смотрела ли она на людей, когда она на них смотрела? Она их проницала… Что она улавливала? Видела ли нечто иное, за людьми, в себе, замечая неведомые горизонты, и внутри, и снаружи. Кто бы ни наблюдал за ней день напролет, для всех она оставалась непознаваемой. И если подойти к ней вплотную, была по-прежнему далека и надежно хранила свою тайну. Порукой в том были ее удивительные глаза.
Ее чары крылись в ее неприступности. Никому не удавалось заговорить с ней или приласкать ее по своему усмотрению: это она, когда ей вздумается, подходила к человеку потереться о его ноги, иногда весьма энергично, и рычала, требуя ласки, в которой только что ему отказала. Когда наполняли ее миску, она недоверчиво и презрительно обнюхивала пищу, потом ее поглощала; затем, забыв о недавней сдержанности, горестным мяуканьем требовала добавки. Непредсказуемость делала ее присутствие более ощутимым.
Женщины почитали ее как богиню, и она не возражала. Они видели в ней воплощение бога Ра, один из обликов, принимаемых Благодетелем, дабы избавить их от захватчиков: крыс, птиц и змей, пожирателей фруктов и урожаев. Они даже подражали ей: оттеняли пудрой ноздри, чтобы уподобить свой нос ее розовому носику, и подкрашивали глаза.
Секрис высокомерно меня избегала, что мне было даже на руку, поскольку ее внимание могло обернуться садизмом. Женщины были ее рабынями, добычей, простым развлечением. Сколько раз я наблюдал, как она преследует жертву и наслаждается, видя ее жалобы и попытки увернуться! Она играла с лесной мышью, измывалась над ней, терзала ее и когтила до крови, кусала, трепала, делала вид, что о ней забыла, и снова принималась кусать, вонзала в нее острые зубки, но не для того, чтобы убить бедняжку, а чтобы та продолжала игру в умирание. Она охотилась для забавы, а не для пропитания. Под конец я проникся большим уважением к отваге побежденного грызуна, чем к победоносной жестокости Секрис.