Темнеющее море
Шрифт:
Оставив судно позади, тот же лейтенант отдал рапорт на квартердек.
«Следите за брасом». Бир посмотрел на качающийся компас. «Мы снова изменим курс примерно через десять минут. Передайте сообщение».
Лейтенант помедлил. «И вы знали его отца на войне, сэр?»
«Да». Он вспомнил серьёзное лицо молодого капитана, движимое чем-то, что он едва мог сдержать. Как он мог сказать ему правду? Это уже не имело значения. Война, как назвал её его заместитель, давно закончилась. «Да, я знал его. Он был мерзавцем, но это только между нами».
Лейтенант зашагал
К полуночи под всеми парусами «Юнити» шла на юг, оставив океан в полном распоряжении.
8. Друзья и враги
Через неделю после выхода из Гибралтара фрегат «Валькирия» и его спутник бросили якорь во Фритауне в Сьерра-Леоне. После быстрого перехода последний день стал самым длинным на памяти Болито. Изнуряющая жара гнала моряков без шлемов из одного клочка тени в другой, а сияние было таким яростным, что почти невозможно было различить границу между морем и небом.
В какой-то момент легкий ветерок полностью исчез, и капитан Тревенен немедленно спустил шлюпки, чтобы взять большой фрегат на буксир в поисках ветра, который мог бы отнести их к бесконечной зеленой береговой линии.
Болито по собственному горькому опыту знал, что приливы, течения и капризы ветров у этих берегов способны вывести из терпения даже самого опытного моряка. Тревенен не успокоился, когда «Лаэрт», хотя и находился всего в двух милях по правому борту, наполнил паруса и без труда догнал старшую шхуну.
Пятый лейтенант Монтейт забрался в клюв под плоскими, вялыми кливерами и с помощью рупорного сигнала крикнул трем буксирным баркасам.
«Используйте своих заквасок! Мистер Гулливер, заставьте их выложиться по полной!» Словно почувствовав гнев вокруг себя, он поспешно добавил: «Приказ капитана!»
Болито услышал это из хижины и увидел, как Олдэй поднял голову, совершая ритуальную полировку старого меча.
На палубе было как в раскаленной печи. Там, на незащищённых шлюпках, было бы гораздо хуже. Ни одна шлюпка не могла обеспечить ничего, кроме рулевого управления, особенно на таком большом корабле, как «Валькирия».
Он смотрел за корму, на колышущуюся зыбь и на небо, которое было бесцветным, словно его выжгли.
«Пошлите за моим флаг-лейтенантом». Он услышал, как Оззард вышел из каюты. Переход был трудным. «Валькирия» не была полноценным флагманом, но всё же он был больше, чем просто пассажир.
Однажды душной ночью он проснулся, запертый в своей койке, и кошмар снова настиг его. Риф длиной в сто миль, «Золотистая ржанка», вздыбленная на своих острых шипах с оторванными мачтами, затем бурлящее вокруг обломков море, пена, внезапно ставшая кроваво-красной, когда акулы набросились на тонущих моряков, большинство из которых были слишком ошеломлены и пьяны, чтобы понимать, что происходит.
В кошмаре он пытался дотянуться до Кэтрин, но ее держал кто-то другой, и смеялся, пока над ним смыкалось море.
Он впервые по-настоящему узнал Джорджа Эвери, своего нового флаг-лейтенанта. Проснувшись,
«Я слышал ваш крик, сэр Ричард. Я вам кое-что принёс».
Это был бренди, и он осушил его двумя глотками, стыдясь, что Эвери видит его в таком состоянии. Его так сильно трясло, что на один ужасный миг ему показалось, будто возвращается та самая лихорадка, которая чуть не убила его в Великом Южном море.
Эйвери сказал: «Я думал, что лучше уж я, чем кто-то другой». Он, очевидно, очень внимательно наблюдал за Тревененом, и его кажущаяся отстранённость была ложью.
Через некоторое время Эвери рассказал ему, что его самого мучили кошмары после того, как он потерял свою шхуну во время нападения французов. Будучи военнопленным, да ещё и тяжело раненным, он был для своих захватчиков скорее обузой, чем триумфом. Его держали в маленькой деревне, и к нему приезжал местный врач, который мало чем ему помог. Дело было не в том, что французы были жестоки или полны ненависти к кому-то из врагов, а в том, что они просто считали его смерть неизбежной. А после Террора смерть уже не так сильно их пугала.
В конце концов, когда он начал поправляться, некоторые жители деревни сжалились над ним, и когда его освободили после Амьенского мира, они снабдили его теплой одеждой, свежим хлебом и сыром на дорогу домой.
Когда Болито пришел в себя и выпил немного бренди с этим молчаливым лейтенантом, Эвери рассказал ему о своих переживаниях во время суда над ним. Даже на борту старого «Канопуса» некоторые из его сослуживцев избегали его, как будто более близкий контакт с ним мог каким-то образом запятнать их репутацию и лишить надежды на продвижение по службе.
Болито слышал о многих лейтенантах, участвовавших в нескольких кампаниях, некоторые из которых отличились, но так и не получили повышения. Возможно, Эйвери был одним из них, и маленькая вооружённая шхуна «Джоли» была для него единственным шансом получить собственное командование.
О Силлитоу он сказал: «Моя мать была его сестрой. Думаю, он чувствовал себя обязанным сделать что-то в память о ней. Он сделал слишком мало, когда она нуждалась в нём. Слишком гордый, слишком упрямый… вот их общие черты».
«А твой отец?»
Он мог бы пожать плечами: было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть.
«Он был в Копенгагене, сэр Ричард, в первом сражении. Он служил на Ганге, в семьдесят четвёртом».
Болито кивнул. «Я хорошо её знал. Капитан Фримантл».
Эвери тихо сказал: «Я знаю, что погибло много людей. Мой отец был одним из них».
На следующий день, после обсуждения с Йовеллом каких-то сигналов, Эвери снова заговорил с ним. Он вдруг сказал: «Когда дядя рассказал мне о возможном назначении, мне хотелось смеяться. Или плакать. При всём уважении, сэр Ричард, я с трудом могу представить, что вы примете меня, независимо от того, что вы думаете о моей репутации, когда столько десятков лейтенантов готовы убить за такую возможность!»