Темная страсть
Шрифт:
– Думаешь, твоя мать это знала?
– Нет. Мне кажется, она убедила себя, что отец ее любит. Ведь она сама без памяти любила его, а такая любовь обычно слепа.
– Только не обижайся, хорошо? – осторожно начал он. – Но кого она любила больше, твоего отца или его деньги?
Я ненавидела этот вопрос – возможно, потому, что сама задавала его себе много раз.
– Если честно, не знаю. Та мама, которую я себе вообразила, сильно отличалась от той, которую я увидела, когда избавилась от розовых очков. – Я покачала головой. – Но… нет. Мне кажется, деньги
– Ты говорила, что любовь к искусству у тебя от нее.
– Да, определенно, – кивнула я. И сделала глубокий вдох, пытаясь избавиться от обруча, сдавившего мне грудь. – Знаешь, теперь, мысленно возвращаясь в прошлое, я все чаще ловлю себя на мысли, что это были какие-то ненормальные отношения – больше похожие на известный синдром, когда жертва со временем начинает боготворить насильника.
Самолет снова тряхнуло, я вцепилась в руку Криса и почувствовала, как его сила и уверенность передаются и мне. Теперь я была даже рада тому, что решилась ему рассказать.
– У тебя остались ее картины? – спросил он.
– Нет. К тому времени, как я окончила колледж, мама совсем забросила живопись. Отец пожелал, чтобы она полностью посвятила себя благотворительности, поскольку это содействовало его имиджу. Она и умерла-то, когда возвращалась домой с одного из благотворительных мероприятий. Кстати, его в это время вообще не было в стране.
– И поэтому ты до сих пор винишь его в смерти матери.
Мой взгляд упал на мою руку, которая каким-то образом оказалась на колене Криса. В памяти невольно всплыл тот день, когда я узнала о смерти матери. Крис осторожно коснулся моей щеки.
– С тобой все в порядке?
– Да, просто… просто вспомнила день, когда она умерла. – Я заставила себя встряхнуться. – Нет, я не виню отца в ее смерти – только в той жизни, на которую он ее обрек. Конечно, мама сама сделала свой выбор – но это ничего не меняет. В любом случае это было жестоко с его стороны. – При одной только мысли о том, что я сейчас скажу, в горле застрял комок. – Знаешь, Крис, он даже не плакал на ее похоронах. Ни слезинки не выдавил – ни одной!
Крис бережно привлек меня к себе. Я спрятала лицо у него на плече.
– Только не говори, что тебе жаль. Сам знаешь, это не поможет.
– Да. Тут ты полностью права.
Крис ничего больше не сказал, да это и не нужно было. Он снова оказался рядом, когда я нуждалась в нем, и думать об этом было радостно и в то же время горько. Наверное, потому, что мои демоны, выпущенные на волю, перестали быть только моими. Теперь они стали и его демонами тоже.
Когда мы, приземлившись в Лос-Анджелесе, оказались на заднем сиденье машины, которая везла нас в отель, Крис решил проверить сообщения.
– Блейк проверил аэропорты. Так вот, Элла не брала обратный билет. Может, она решила остаться в Париже и просто не стала тебе говорить?
– Она оставила все свои вещи, а мне
Крис сообщил эту информацию Блейку – ответ пришел почти мгновенно.
– Блейк сказала, что проверил все вылеты из Парижа – нет никаких свидетельств, что она покинула Париж и отправилась в Италию. Спрашивает, уверена ли ты, что она не подала заявление об увольнении?
Нахмурившись, я тоже схватилась за телефон.
– Знаешь, я как-то об этом не подумала… – Нужно было срочно отправить эсэмэску одному человеку. – Надеюсь, они сейчас перезвонят.
– Выясни это. Если она не уволилась, я сообщу Блейку, чтобы они продолжали копать.
Кивнув, я принялась ждать звонка из школы. И не только, чтобы услышать, что с Эллой все в порядке – просто пришло время самой подумать об увольнении. Несмотря на то, что меня ждала карьера, о которой я всегда мечтала, на душе почему-то было неспокойно.
Машина подвезла нас к отелю – поспешно поднявшись в номер, мы оставили там чемоданы и отправились в больницу. И едва успели к началу благотворительной акции, которую Крис проводил в пользу двадцати детей, страдающих раком, и их взволнованных родителей, которые кинулись к нам здороваться. Попозировав перед камерами – я не собиралась этого делать, но пришлось, – я наконец познакомилась с Диланом, мальчиком, у которого была лейкемия. С первого взгляда было ясно, что он успел привязаться к Крису, – впрочем, эта привязанность была взаимной. Дилан оказался чудесным мальчишкой – славным и на редкость сообразительным. При виде темных кругов у него под глазами и выбритой головы, последствия химиотерапии, у меня защемило сердце. Вдобавок он был щуплым, как воробышек, и поэтому казался младше своих тринадцати лет.
Крис уселся возле экрана, а мы с Диланом устроились возле него. И вместе смотрели, как Крис по просьбе маленьких зрителей одну за другой рисует картины. Потрясенная взаимопониманием, которое моментально установилось между ним и теми, кто сидел в зале, я с замиранием сердца смотрела, как на изможденных лицах детей расцветают улыбки.
Спустя час я спустилась в кафетерий, чтобы принести Крису банку с содовой и печенье – было уже около семи, а у него с самого обеда маковой росинки во рту не было. Бренди, мама Дилана, миловидная блондинка лет тридцати с небольшим, догнала меня в коридоре и пристроилась рядом.
– Не возражаете, если я составлю вам компанию?
– Конечно, – кивнула я. – Знаете, у вас замечательный сын. Теперь я понимаю, почему Крис так к нему привязался.
– Спасибо, я тоже заметила, что между ними действительно какая-то особая связь. Я часто думаю, что Криса нам просто Бог послал. – Двери лифта раздвинулись и мы вошли. – А вы знаете, что он звонит Дилану чуть ли не каждый день? И не только ему, но и нам с мужем – просто узнать, как у нас дела.
– Нет, но я нисколько не удивлена. Он часто о вас говорит.