Телохранитель
Шрифт:
Он никогда не думал, что это может быть так, что это может быть настолько хорошо — просто целоваться…
Звон бокалов и смех, совсем близко, заставил Рэя опомниться. Собрав в кулак всю волю, он отстранился и взглянул ей в глаза.
— Ри, мы не должны. Это нехорошо, неправильно.
— Почему? — тяжело дыша, как после быстрого бега, выдохнула она; рот — чуть приоткрытый, влажный от его поцелуев, так и манил к себе.
Рэй еще немного отодвинулся.
— Ты моя сестра.
— Но это же неправда! Я тебе не сестра, и я…
Нельзя,
— Да, твой отец сказал мне, — перебил он. — Я имею в виду… ну… о твоих чувствах…
«И что же?» — спросила Ри не вслух, а взглядом. Растерянность, надежда — странный сплав; наверняка она ждала от него каких-то совсем других слов.
— Он даже сказал, что не будет против, если между нами возникнут, как он выразился, «какие-то отношения».
— А ты… ты что — против?
— Ри, ты самый близкий мне человек, — единственный близкий мне человек. Ты все про меня знаешь и понимаешь. Но ты моя сестра, и по-другому я о тебе думать не могу! — Противореча этим словам, он снова поцеловал ее — потому что очень хотелось.
— Но ведь это чушь, на самом деле мы с тобой даже не родственники! — возмущенно замотала Ри головой, едва Рэй оторвался от нее.
— Я знаю. Но я привык к тебе именно как к сестре относиться, у меня это глубоко внутри сидит, и я ничего не могу с этим поделать.
— Сейчас ты меня целовал вовсе не как брат!
— Да. Да, меня… да… тогда, в первый раз, когда я тебя поцеловал во сне, у меня после этого словно что-то внутри переменилось. Меня очень тянет к тебе… раньше этого никогда не было — никогда, ты же знаешь!
Ри монотонно кивала, то ли собственным мыслям, то ли в ответ на его слова. «Она должна понять, должна понять!» — крутилось в голове у Рэя.
— Я знаю, что на самом деле ты мне не сестра, но эта мысль мне дикостью кажется. Трудно объяснить… у меня сейчас чувство, будто все меня толкают куда-то, силком заставляют перестать быть самим собой; даже мое собственное тело — и то против меня. Ты моя сестра, и всегда было так, это часть меня, и я ничего не могу поделать…
— Значит, ты меня не любишь?
— Да нет, ну что ты говоришь?! Я люблю тебя больше всех на свете! — «Она должна наконец понять!» — снова с отчаянием подумал Рэй.
Что понять, ему самому сформулировать было трудно. Что он любит ее, но не так, как должен любить мужчина единственную женщину, предназначенную ему судьбой? Что он готов отдать за нее жизнь, но не готов в одночасье стать таким, каким она хочет его видеть?
— Ри, пожалуйста… Ты моя сестра, и я не хочу ничего другого. Я… Мне сейчас очень трудно — не терзай меня еще и ты… пожалуйста!
Она уже отступала от него. Маленький шажок — и словно оказалась очень далеко, в глазах боль.
— Неправда! — Сердито и обиженно мотнула головой. — Это все чепуха, которую ты зачем-то вбил себе в голову и упорно повторяешь… как попугай какой-то! — Поджав губы, вздохнула, ноздри раздувались от невысказанных слов. — Ладно, я не хочу
Повернулась и ушла в комнату; напряженная спина, гордо вскинутая голова — даже плечи, казалось, предупреждали: «Не ходи за мной!»
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Воскресенье ознаменовалось звонком Луизы. Поговорить с ней Рэю, правда, не довелось.
Утром он проснулся ни свет ни заря и долго лежал прислушиваясь: вдруг Ри сейчас прибежит, как обычно — забарабанит в дверь, ворвется в комнату, начнет его подгонять, чтобы быстрее вставал, делиться планами на день… Вчера, по дороге на вечеринку, она рассказывала что-то про кинотеатр старых фильмов, Рэй не любил это черно-белое занудство, а она обожала. Может, предложить ей сходить туда сегодня? Наверняка ей приятно будет…
Он встал, отпер дверь и снова лег. Но никто так и не пришел.
В общем, этого следовало ожидать. Вчера, после их столь неудачного объяснения, весь остаток вечеринки Рэй просидел у окна. Ел яблоки, почти машинально брал одно за другим — рядом удачно оказалась ваза с фруктами. На душе скребли кошки.
Ри же тем временем, словно силясь показать, что ничего особенного не произошло, веселилась напропалую. Громче всех кричала «Да, да!!!» на вопрос хозяек, заказать ли еще пиццу, жонглировала персиками и танцевала со всеми подряд, в том числе с Россом, при этом они поочередно шептали друг другу что-то на ухо и чуть не падали на пол от хохота.
Порой она поглядывала на Рэя, но сразу отворачивалась, стоило ей заметить, что он тоже смотрит на нее. Под конец вечеринки принесла ему угощение: яркую пластмассовую шпажку, на которую были нанизаны вперемежку кубики сыра, розовые виноградины и черные оливки; сказала с улыбкой: «Смотри, какой «шашлык»! Попробуй, вкусно!» Это должно было дать понять окружающим, что они не в ссоре.
Если бы…
Если бы не глаза… У нее были не те глаза — не распахнутые радостно ему навстречу, а отчужденные и какие-то недоумевающие, словно она спрашивала саму себя, что же происходит, почему все не так, неправильно, плохо — спрашивала и не находила ответа.
Домой они ехали молча. Ри смотрела в окно, и Рэю было видно лишь ухо с крошечной блестящей капелькой сережки. При Россе он сказать ничего не мог; надеялся — призрачная, почти нереальная надежда — что утро все вернет на свои места, но теперь, так и не дождавшись ее, понимал, что надо самому идти к ней и пытаться как-то наладить отношения. Непонятно было только, как это сделать, они ведь никогда по-серьезному не ссорились — почти никогда. То есть бывало, конечно, но эти случаи Рэй мог перечислить буквально по пальцам; последний — когда Ри было лет тринадцать, и он отказался взять ее с собой в кино на взрослый фильм, обнаружив же на полпути к городу, что она прячется за сидением, вернулся домой и беспощадно ее выставил, да еще пожаловался мисс Фаро.