Теллурия
Шрифт:
– И где ж ты теперь продавать будешь? – перестала жевать Анфиса.
– Потолкаюсь в Ясенево, в Битцу съезжу, к фабричным, – спрятал клинья Марс.
Анфиса недовольно вздохнула.
– Фабричные нынче мало берут, потому как сами гонят, – муж заключил.
– Не согласен. – Марс кулаками от стола оттолкнулся, словно к драке готовясь. – Гонят токмо земские, а на слободках покупают. Так я к земским в Медведково да в Сокольники никогда и не совался.
– И напрасно, – наставительно муж изрек.
–
– Щас выпьем, я тебе и растолкую.
Стаканчики наполняются первачом.
– За мирное небо. – Муж стаканчик взял, на лампу глянул. – Слеза!
Анфиса жевала обреченно: пропадай первач.
– Чтобы не было войны, – Марс добавил.
– Чтобы гроза военная ни-ког-да не покрыла московское небо, – муж произнес весомо, пальцем грозя.
Выпили. Закусили.
Муж вздыхает, закуривает, папироса в зубах, локти на столе.
– А таперича, Марс Иваныч, я тебе растолкую почему – напрасно. Ты у нас беспартийный?
– Ну.
– А почему?
– А на хрена мне это нужно?
– Вот, – муж жену – локтем в бок. – Слыхала? На хрена мне это нужно! Инфантильный аполитизм.
– Сашок, так и правда – на хрена это Марс Иванычу?
– Мне что, инвалиды доплотют за первач твой, ежели я им под платформой партейный билет покажу? – Марс хихикает, бороду мнет. – Им самогон нужен, а не билет партейный. Они этим билетом и закусить не смогут, разве что занюхают.
Смеется Анфиса.
Муж вздыхает, в потолок протекший глянув:
– М-да… Вот и дожили: на хрена это мне…
Марс руками победно развел:
– Да! На хрена это мне?
Анфиса встряла:
– Сашок, ну тебе ж партбилет с работой помог, тебя теперь ни одна собака не уволит, а Марс Иванычу чем же помочь может? Он же в захребетном статусе ходит и ходить будет.
– И ходить буду. – Марс вилкой в тофу тыкнул. – Так что, Саня, партия твоя мне на хрен не нужна. Я и без нее себе капусты на хлеб с маслом нарублю.
Муж – дымом ему в физию:
– А ты, Марс Иваныч, кто таков?
– Свободный человек! Вот кто я таков.
– Каковы твои у-беж-дения?
– Одно у меня убеждение, Саня: два рубля лучше, чем один. Вот и все убежения.
– Ты Государя уважаешь?
– А как же. Уважаю.
– А партию?
– А вот партия твоя мне на хрен не нужна. – Марс от стола отталкивается, встает. – Ладно, посидели, и будя. Анфис, давай твои бутылки.
– Куда? – Муж Марса за сюртук.
– Туда! – Марс мужа по руке.
– Сашок! – Анфиса мужа за плечо.
– Сво-бо-дный? – Муж Марса за грудки трясти.
– А ты – нет! – Марс мужа пих в грудь.
– Мужчины!! – Анфиса их за руки.
– Шланбой! – Муж Марса в зубы.
– Партей! – Марс мужа в ухо.
–
Марс через простыни – к двери.
– Стоять! Стоять! – Муж – руками за Марсом, да жена поперек обхватила.
Марс с замком возится, сплюнул кровь на простынь.
– Приду я еще к вам, гады, попросите токмо…
– А ну, стоять!!
– Сашок! Сашо-о-ок!!
– Не дождетесь! – Марс дверью так хлопнул, что умница в кружке пискнула тревожно-красным: “Возможность землетрясения”.
– Зарекалась свинья жрать говно!! – Муж в простынь рявкнул, с женой борясь.
XXXVII
Татьяна вышла из электрички на станции Соколовская. Часы на платформе показывали одиннадцать пополудни. Татьяна глянула на свои часики – 12:12.
“К чему бы это…” – подумалось ей.
Она заметила, что последнее время, взглядывая на часы, часто видит две одинаковые цифры.
“Симметрия… цифры все пригожие, на меня похожие…”
– А луна канула, – произнесла она, с удовольствием вдыхая весенний воздух.
На платформе было пустовато, две-три человеческие фигуры. Мокрый ветер пошевелил светлые волосы Татьяны, качнул пока еще голые прутья на обезглавленных тополях. Весна запаздывала; несмотря на конец апреля, еще лежал кое-где темный снег.
Татьяна спустилась с платформы по грязным ступеням. На привокзальной площади возвышался памятник Столыпину и шла вялая торговля семечками, кислой капустой, пряниками, дешевыми говорухами, живородящими валенками, мягкими батарейками и свечами. Площадь была сплошь покрыта шелухой от семечек.
– Дочка, подай на пропитание Христа ради, – протянула к Татьяне варежку согнувшаяся старушка.
Сунув ей пятачок, Татьяна быстро прошла мимо, пересекла площадь и бодро зашагала по улице Ленина в своих высоких, голубой кожи сапогах. На ней был короткий черный плащик, на плече висела сумочка в цвет сапог и такие же перчатки. Оправа узких очков Татьяны тоже была голубой.
Редкие прохожие были в основном пожилого возраста, четверо фабричных парней топтались с папиросками в зубах возле рюмочной.
Миновав продуктовый и скобяной магазины, Татьяна улыбнулась лохматой бездомной собаке, обошла два вросших в землю бетонных блока непонятного назначения и свернула на улицу Миклухо-Маклая.
“Похоже, недалеко…” – осмотрелась она, увидев впереди, в самом конце улицы, водонапорную башню.
– Совсем близко, – произнесла она вслух и, случайно оглянувшись, заметила, что за ней идут двое фабричных, которых она только что видела у рюмочной.
И идут быстро. Слишком быстро.
“Ну вот, здравствуйте…” – неприятно удивилась она, ускоряя шаг.