Теллурия

Сорокин Владимир Георгиевич

Роман (недовольно). Он бился до последнего! Бился! Бился с ваххабитскими варварами! С одержимыми!

Фома. Да. С одержимыми. И печальный парадокс в том, что этим варварам не пришлось забивать себе в головы ничего металлического, чтобы стать героями, ибо головы их с детства были забиты героическими идеями. А вот противоборствующая сторона не смогла обойтись без гвоздей. Поэтому она и проиграла.

Роман (несогласно рычит, поднимая, как чашу, свою половину головы). Он победил! Он рыцарь! Он нибелунг!

Он победил!!

Фома. Безусловно. И я предлагаю почтить его память глотком хорошо известного вам напитка.

Фома достает из рюкзака флягу, протягивает Роману. После непродолжительной неподвижности тот принимает флягу, делает глоток.

Роман (передергивается, лает). А-а-а-а-аф!

Фома забирает флягу, льет в пасть, глотает, взвизгивает.

Роман. Признаться, у меня пропал аппетит.

Фома. Я тоже потрясен. Эта голова напомнила нам о конечной цели нашего опасного путешествия.

Роман. Нет! Больше: кто мы, откуда и куда идем.

Фома. Мы, жертвы антропокудесников, сбежавшие из крепостного театра графини Юсуповой, идем в Теллурию.

Роман. Теллурия… Далекая! Желанная! Боже! Сколько нам еще мучиться? Сколько ночей идти? Сколько дней прятаться в оврагах и кустах? Жизнь! Что же ты такое?! Воистину – слезами залит мир безбрежный!

Фома. Не падайте духом, дружище. (Держит гвоздь перед собой.) Сей гвоздь – не издевательство, не насмешка Провидения. Это компас. Он указывает нам направление нашего пути. Юго-восток! Поэт! Выше голову! Мы идем верной дорогой! Еще немного – и Уральские горы, за ними – Ишимская степь, барабинские леса, Салаирский кряж, а там и Теллурия!

Роман. Так не хочется терять веру в мечту.

Фома. Мечта всегда с нами. Она – наш Альтаир!

Роман. Мы возьмем этот гвоздь с собой?

Фома. Нет! (Бросает гвоздь в траву.) Он пуст. Ибо уже сделал свое дело, подарил мечту воину. А нам нужны новые, сияющие гвозди. Этих гвоздей жаждут наши измученные мозги!

Роман. Гвозди сияющие, несущие радость и мощь.

Фома. Радость!

Роман. Мощь!

Сидят неподвижно, словно боясь разрушить что-то большое, далекое и желанное.

Фома (стряхнув оцепенение). Друг мой, пока сон не свалил нас под эти кусты, прошу вас, спойте.

Роман. Спеть?

Фома. Да, да! Спойте. Что-нибудь духоподъемное, классическое.

Роман запрокидывает голову и начинает петь. Фома без слов подвывает ему, глядя в пасмурное небо.

Роман.

Как во стольном городе, во Москве-столицеТри бездомных пса шли воды напитьсяВо полуденный час.Один – белый

пес,Другой – черный пес,Третий – красный пес.На Москву-реку пришли, место тихое нашлиВо полуденный час.Стал пить белый пес – побелела вода.Стал пить черный пес – почернела вода.Стал пить красный пес – покраснела вода.Потряслась земля, солнце скрылося,Место Лобное развалилося,Развалилося, разломилося,Алой кровушкой окропилося,А с небес глас громовый послышался:“Тот, кто был палачом, станет жертвою!Час грядет воздаянья великаго!”

Некоторое время сидят неподвижно, затем, успокоившись, без особого аппетита возвращаются к трапезе. Вдруг Фома начинает посмеиваться. Роман ест и поглядывает на него.

Фома. Вспомнилось… почему-то… м-м-м… даже не знаю почему… так, бредок из прошлого…

Роман (настороженно). Что?

Фома. Только не обижайтесь… вспомнил вдруг вашего Артемона из “Приключений Буратино”. (Машет рукой.) Извините, дружище, извините…

Роман (зло смотрит на Фому). А мне ваш песик из “Синей птицы” вспомнился: здр-р-равствуй, здр-р-равствуй, мое маленькое божество! Аф! Аф! Аф!

Фома (скалится, смеясь, истерически лает). У-а-аф-ф! Ой, друг мой… да уж… есть что вспомнить… слез не хватит…

Роман (отшвыривая миску с остатками головы). Все готов простить нашей дуре княгине, кроме одного!

Фома (кивает). Что она не дала вам сыграть Вервольфа? Да! Нас использовали только в убогих детских утренниках.

Роман. Я бы простил и побои, и цепь, и унижения, и сухой корм. За одну только роль. За одну! Но эта куриномозгая клуша боялась высокого искусства как огня. Дура!

Фома (со вздохом). Дура, дура… Я даже эпизодического пуделя в “Фаусте” не сыграл. Что уж говорить о “Собачьем сердце” или о “Белом клыке”…

Роман. О “Собачьем сердце” мы лишь спорили перед сном… (Истерически лает и смеется.) Фильма или постановка? Что органичней?!

Фома. Книга, книга, мой друг. Не всегда литературный контекст помещается в кино или в театр. Вспомните “Лолиту”.

Роман. Я бы сыграл Шарикова гениально.

Фома. Не сомневаюсь. Но кина бы, как говаривал кучер Сашка, не получилось.

Роман. Получилось! Я бы своей игрой вытянул все, как флагман!

Фома. Скажите, друг мой, Флагман – это еврейская фамилия?

Роман зло смотрит на Фому. Начинает угрожающе скалить зубы. Фома примиряюще поднимает руки.