Течение времени
Шрифт:
Потом было много других тостов, пошли в ход более крепкие напитки, и пели песни, а затем, как водится, начались танцы под любимые пластинки «Брызги шампанского», «Рио-Рита», «Мистер Браун»… Алеше было хорошо на душе и весело. Ему очень хотелось потанцевать с Леночкой. Он уже танцевал с Наташей, потом еще с кем-то, еще с кем-то… Но с Леночкой пока не удавалось – она была нарасхват, раскрасневшаяся, смеющаяся, радостная. И уже, кажется, с ней перетанцевали все: и Димыч несколько раз, и Вовка, и вся мужская половина комнаты, и Алеша опять подошел к Петру Петровичу, слушая его бесконечный рассказ о заводе. Боковым зрением он, находясь вполоборота к Леночке, не
– Я раньше много раз целовал тебя во сне.
Она улыбнулась:
– Сны переходного возраста. А ты знал женщину?
– Нет, – у Алеши перехватило дыхание.
– Это хорошо, – тихо произнесла Леночка и отошла в сторону.
– Алеша, – забеспокоился Вовка, – что произошло? Ты был такой возбужденный, раскраснелся, в чем-то ее убеждал. Что с тобой?
– Как тебе сказать… Что-то со мной происходит, еще сам не разобрался.
– Алешка, ты у нас быстро влюбляешься, а затем остываешь. Что, я тебя не знаю?
– Прошу на эту тему со мной не разговаривать, ясно, дружок?
– Ну, испугал.
После чая, когда все немного успокоились, Димыч попросил тишины и внимания. Из Леночкиной комнаты вышла Наташа с гитарой. Она села посредине комнаты и, перехватив левой рукой гитару за талию и опирая ее о колено, наклонила голову к грифу, настраивая лады. Все притихли.
«Какие у нее красивые колени, туго обтянутые тонкими чулками под цвет кожи, и лодыжки… Что-то раньше я этого не замечал, – рассеянно думал Алеша. – Да, она хороша собой».
Но тут прозвучали первые аккорды, и Наташа запела низким красивым голосом «Две гитары за стеной…», да так, что у Алеши забегали по спине мурашки. Она пела без видимого усилия, форсируя голос и звучание гитары, где это требовала песня. После бурных аплодисментов она спела романсы «Калитку» и «Гори, гори, моя звезда».
– Ай да Наташа! «Пигалица», как ее представлял Димыч. Как замечательно поет, какой чистый глубокий голос. Если бы посильнее, погромче, то прямо Максакова, – я прав, Володька?
– Конечно, до Максаковой далеко, но поет и играет здорово. Смотри, как сияет Димыч, как будто он пел. Ты что так сияешь?
– Радуюсь!
– Ага!
После импровизированного концерта пошли гулять: сначала по Садовой, потом повернули на улицу Горького, к Красной площади. Шли гурьбой. Леночка подошла к Алеше и взяла его под руку.
– Худющий же ты, Алеша. Мама, наверное, беспокоится.
– Леночка, у меня такая конституция – я худой и длинный, может быть, поправлюсь со временем. Леночка, дорогая, я так и не понял – ты из армии вернулась совсем или вас еще не отпустили?
– Наша воинская часть проходит демобилизацию, и нас ориентируют на нашу родную больницу.
– Ура! Я так рад, хочешь, я стихи тебе почитаю?
– Хочу, но сейчас не надо. Мы не одни. Стихи требуют сосредоточенности и внимания. Я многое о тебе узнала, пока мы танцевали: ты увлекся мною, нафантазировал, придумал какой-то нереальный образ, забыв о том,
– Леночка, я не понял твоего состояния. Я так ждал встречи с тобой, такой красивой, изящной, умной. Нам так хотелось, чтобы ты была с нами в День Победы, если только ты пожелаешь или у тебя не будет других дел. Для меня это будет таким счастьем, что я заговорю стихами, хотя писать их не умею. Милая Леночка, я от тебя ничего не хочу, просто восторгаюсь тобой, но не учел, дурак, что ты еще далеко от нас. Ты извини, меня. Хочешь, стану перед тобой на колени, прямо здесь, на улице?
– Нет, не хочу. Зачем, дорогой, в этом нет необходимости. Я тебя тоже любила всегда: ты прямой, честный, открытый, добрый, твердый в убеждениях с детства, худой и длинный. А я люблю худых и длинных, что поделаешь. А День Победы я буду встречать с тобой и с твоими ребятами.
И вот пришел день – 9 мая 1945 года, День Победы над фашистской Германией, самый великий праздник нашего народа. Получилось так, что еще задолго до этого дня кто-то из ребят купил четыре билета в театр Вахтангова на «Мадемуазель Нитуш», веселую, полную смешных ситуаций оперетту-комедию Эрве. Когда покупали билеты, никто из них не думал, что с ними будет Леночка. Леночка была далеко – на войне. Четвертый билет предназначался просто для какой-нибудь общей знакомой. И вдруг неожиданно в такой замечательный праздник появилась Леночка. От неожиданного предстоящего удовольствия она захлопала в ладоши:
– Театр! Я, кажется, тысячу лет не была в театре. Это замечательно! Но как совместить театр с праздником Победы?
– Мы думали об этом. Ты ведь не знаешь, что во время войны в театр Вахтангова попала фугасная бомба, и, вернувшись из эвакуации, вахтанговцы пока играют в помещении Детского театра в Сытинском переулке, рядом с улицей Горького. Театр в самом центре! Мы все увидим и совместим невозможное с возможным: и театр, и ликующую Москву!
– Как жалко, что с нами не будет Наташеньки, – заметила Леночка.
На эти слова тяжело вздохнул Димыч – неравнодушный к Наташе, как казалось Алеше. Все они – и Леночка, и ребята были веселые и радостные, их опьянял восторг Победы и открывающаяся перед ними жизнь без войны, безусловно, замечательная, прекрасная, удивительная и полная счастья на бесконечно долгие годы. Заглянуть вдаль сегодня ни у кого из них не возникало ни малейшего желания. Сегодня был праздник. Они побывали на спектакле, и каком! И сегодня, спустя десятилетия, Алеша с Леночкой помнят тот искрометный, зажигательный спектакль, где веселье било через край, актеры отдавались действию сполна, где, кажется, Мельпомена, Терпсихора, все музы театра вселились в каждого из них. А какие актеры! Пашкова, Горюнов, Абрикосов, Осенев, Целиковская, Жуковская… И как они могли не играть на самой высокой ноте, на пределах возможностей актерского мастерства, если кругом такой подъем – кончилась война, мы победили, мы победили, невзирая ни на что и вопреки всему!