Тебя одну

Тодорова Елена

Скользнув рукой по ее спине, давлю на поясницу. И она поддается, растекается, обволакивает. Прихватываю губами нежную кожу шеи, провожу по ней языком и наблюдаю, как проступают мурашки.

Лия стонет, запрокидывает голову, кусает губы, выгибается, и я, сука, вгружаюсь. Вгружаюсь так, что аж искры по венам.

Накрываю ее рот своим.

Глубоко. Хищно. Владея и заставляя принадлежать.

При всем при этом в действиях нет грубости. Никакой жести. Только голод и потребность за все

жизни и все века.

Фиалка мгновенно раскрывается навстречу, но мне этого мало. Сминая ладонью ее затылок, вдавливаю в себя сильнее, вынуждая принять каждый грамм любви, что выстояла почти столько же, сколько весь этот мир. Язык проникает в рот с требовательной настойчивостью, наматывая на себя самый лучший вкус. Я дурею от этой прикормки.

Отрываюсь на долю секунды и тут же снова захватываю. Вонзаюсь в ее губы. Сильнее. Чувственнее. С безумием, которое во мне живет только для нее.

Медленно. Нежно. Триумфально.

Фиалка, трясясь, цепляется за мои плечи, а я врываюсь в ее тело, как она любит пошучивать, молотом Тора. Снова и снова разрушаю границы. Уже не различить, где я, а где она. Свободного пространства не остается. Только общее, пропитанное бешеной и пиздец какой взаимной одержимостью.

— Ли, — хриплю в нее, впиваясь в ее рот так, будто именно там ее душа.

Фиалка судорожно втягивает воздух, но не отстраняется. Напротив, губами жадно ловит мои, цепляет, давит, пробирается вглубь с той же свирепой нежностью.

Я не просто целую. Я вкушаю ее суть.

Я не просто трахаю. Я вынимаю ее из времени.

Все, чтобы оставить здесь — в своих руках, в своей крови, в единстве, которое сотрясает весь этот гребаный мир.

Не для войны.

Для жизни.

Для нас.

Мы умираем. Воскрешаемся.

И находим себя только друг в друге.

35

Владеть твоей душой ценнее,

чем иметь монополию на твое тело.

— Я поеду сама, Дим, — извещает Лия решительно, но мягко.

Пауза. Легкая. Чуть в затяг.

И ход конем — тянется в объятия.

— Нам с Ясмин нужно пообщаться наедине, — добавляет, пока я прогреваюсь, как старая таратайка на морозе.

Медленно, но надежно.

— Снова заговоры против меня? — предполагаю севшим голосом.

Фиалка не просто улыбается. Она слепит. И в районе солнечного сплетения становится так горячо, так сладко, хорошо… Так правильно.

— Никаких заговоров.

Чувствую, как ее пальцы скользят по моей спине. Уже не сбривают. Гладят, будто я пес. Только клички не хватает. Люцифер ведь и правда куда-то делся.

— Что тебе привезти из города? М? — выдыхает

мне в шею, пуская по моей коже сетку электричества.

— Себя, — выдаю я, жадно сминая в ладонях ее ягодицы.

Ли розовеет, но улыбаться не прекращает. Смущаясь, такой прикольной становится, не могу не засмеяться.

— Что-о? — крякает, слабо поддавая мне кулачком в бок.

— Ты сейчас смотрела нетипично мило, Шмидт.

— Как дурочка?

Смеемся вместе. Очень легко.

И я рискую.

— Как влюбленная дурочка.

Фиалка сужает глаза, вмиг превращаясь в непредсказуемую и опасную стихию. Несколько долгих секунд, пока внутренности сжимает до гудящей дрожи, гадаю: прикончит ли она меня сию секунду или отложит казнь до вечера.

Ее руки поднимаются. Однако не для того, чтобы попытаться стиснуть мою шею. Красная как клубника, которую она так любит, Шмидт, обхватывает ладонями мое лицо. Пальцы впиваются в щеки — ощутимо, но без злобы. Опять же примерно так Шмидт тискает псарню.

— Ну-ка повтори, — требует с нахальным прищуром, угрожающе, но с той самой фирменной усмешкой.

Пылает при этом так, что клубника замахивается на свеклу.

Я сглатываю, подаюсь вперед… Внутри снова смеет состояться тряска.

— Ты в меня влюблена? — выдыхаю на таких пониженных, что сам себя едва слышу.

Когда-то я уже задавал этот вопрос и был жестко высмеян.

Чего жду сейчас? Знаю ведь, что легко она не дастся.

Все внутри замирает, словно перед взрывом. И я впиваюсь в лицо Фиалки. Изучаю глаза. Считываю чувства, которые она пока не решается называть.

— Возможно, — роняет с показной капризностью.

И это, мать вашу, лучший ответ, который я мог получить.

Задыхаюсь, получая его. Потому что раскладывает. Нараспашку.

— Насквозь, — шепчу, касаясь губами ее лба — там теперь мой Кадош ха-Кодашим[1]. Прижимая к груди, закрываю дыру, что не заживала веками. И уже нахально, в духе ныне живущего, добавляю: — Знаю, что и ты меня.

Готов к выкручиванию. Даже к парочке ласковых, которыми Шмидт раньше причесывала. Обещаю себе пропустить их мимо уха.

Но Фиалка, что потрясает, и тут не изворачивается.

Молчит, сжимая в ответ. И все.

— Говори, — хрипом подбиваю на криминал.

— Мм-м… — явно теряется всегда знающая, что сказать. Отстраняясь, приглушенно и крайне серьезно спрашивает: — Что именно ты ждешь?

— Давай хотя бы подтекай… — усиливаю провокацию. — Может, останешься. Ни в какой город не поедешь.

Ухмыляюсь, но Лия остается серьезной. Волнения это состояние, конечно, не отменяет. Напротив, подчеркивает. Она так взбудоражена, что не может даже напоказ улыбнуться.